Женщина с фиалками

Вставила его в замочную скважину, повернула и вошла. В коридоре было как всегда темно.

Марина стояла в темноте. Потом начала раздеваться. Разделась догола и двинулась уже было к комнате, где они всегда творили музыку, как вдруг из нее раздался чужой женский смех. Мы замерли. На полу, в пятне света из комнаты валялась красная тряпка. Она подняла ее, оказалось это платье. Не сказав ни слова, Марина двинулась к выходу, как была, голая, с этой красной тряпкой в руках. Она надела на себя чужое красное платье. Оно было велико, так, что подол волочился по земле.

Мы вышли на лестничную клетку. Холодные серые плиты, она босиком, разбитое стекло окна. За ним – белый фонарь вокруг которого вьются мошки, под ним – подростки, курят и играют на гитаре. Шатаясь, Марина прошла несколько ступеней вниз. Упала. Ее белые руки зацепились за перила, она поднялась, опять упала. Спустилась ниже. Сделала несколько шагов и вдруг, наверно наступив на подол платья, пошатнулась, взмахнула руками. Я отлетела, упала на пол и больно, со звоном, ударилась бусинами глаз об каменный пол. Мимо меня пролетело вниз что-то тяжелое, грузное. Пролетело и замерло. Без единого звука, только в воздухе остался протяжный звон, как-будто кто-то задел и отпустил гитарную струну.

Ничего не видя, лицом в пол, замерзая от сквозняка и холодного камня, я лежала до утра.

Утром тихонько открылась, скрипнув, дверь. На площадку вышел Федя. Он увидел меня, подошел и поднял.

– Вот Маринина кукла, – сказал он тихо.

– Я шкуру спущу с этой Марины, когда вернется, – ответил отец, выходя следом на площадку: Спускайся вниз, я пойду, выкину мусор.

Отец поднялся на пролет выше, загремел мусоропроводом. Федя, со мной на руках спустился на площадку ниже. Там лежала Марина, абсолютно белая, красное платье высоко задралось, обнажая ее ноги и спину. Голова Марины была неестественно повернута и из нее вытекла и засохла маленькая струйка крови. Федя держал меня на вытянутых руках, прямо перед собой. На лицо мне капали его теплые слезы.

Он молча сел на каменную ступеньку.

С того дня, он никогда не выпускал меня из рук.

Теперь я лежу в темном ящике. Мне ясно, что теперь я – заживо погребенная. Где-то за толстой стенкой шкафа слышен надрывный детский плач. Он думает, что теперь, когда меня нет рядом с ним, я вернусь и задушу его. Он очень боится и, наверно, от этого страха у него разорвется сердце.

Теперь я лежу в темном ящике и думаю, что когда-нибудь из меня прорастут розы и фиалки.