Следы. Рассказы

Ох вот ведь натура какая у меня? Начну что-нибудь рассказывать и так увлекусь, спешу про что бы ещё не забыть… и вот, на тебе… слушатели мои разбежалися… Какие-то торопыги, не могут дослушать… опять жё меня дослушать нельзя, я люблю поговорить.

Так о чём я? Так ведь по ягоду пришли, а где она ягода?

Оглядываюсь… нет никакой ягоды. Опять сестрицы меня обманули… И тут слышу далёкий голос… вроде меня зовут. Сообразила… меня ищут… В какую сторону идти, не знаю. Стою, жду, кто меня найдёт. Мало того, что заблудилась, но и ягодки ни одной не нашла.

Напросилась на свою голову… Попадёт теперь моей рыжей головушке. А чё делать? «Охота пуще неволи» – говорит мама. И правда. Про всё-то она знает… вот в одном доме, в одной деревне живём… мама знает, а я нет…

1936 г.

ЖИДЁНОК

Во времена оные далекие, военные, жили мы в славном городе Иркутске. В наши благословенные края высылали людей, всякого роду-племени. Было много эвакуированных из прифронтовых мест, из Ленинграда, из Латвии и Литвы и других мест.

Были среди них и евреи. Но я не о всех, я об одном и о себе. Мальчик был еврей. Нам было лет по двенадцать или чуть больше. Имени я его не помню, такое мудреное имя. А вот его фигурка в какой-то девчачьей вязаной шапочке, в сереньком пальтишке на «рыбьем меху» с короткими рукавами и видно, что не с его ноги огромных подшитых валенках, вызывало в моем сердечке такую щемящую жалость, как к брошенному щенку. И еще. У него были прекрасные огромные глаза цвета темной спелой сливы. Честно говоря, это сравнение пришло ко мне только сейчас. А тогда, у нас в Сибири не только спелой сливы не было, мы о ней даже и не слыхали. Так вот, в этих необыкновенных глазах стояла такая вселенская печаль, что в них было больно смотреть. Но я, когда видела его в очереди за хлебом, не могла отвести от него глаз. А теперь про очередя, как у нас говорили. Это было испытание голодом, это было выживание. Это вырабатывало в нас неслыханное терпение, если хотите, мужество. Толпа сотен людей стояли друг другу в затылок так плотно, что если кто-то выбирался из нее, по какой-то причине, обратно встать в очередь было под силу не каждому. Иногда это «стояние» длилось не одни сутки. Если хлеб не подвозили, стояли ночами. Вся жизнь сосредотачивалась на очередях. Счастлив был тот человек (в основном, подростки, кто еще не работал на заводе и старые люди), кто доходил до прилавка, где отрезали талоны и отвешивали твои граммы. Однажды, зимой, как обычно стояли мы в очередях.