Миражи в Лялином переулке

– Пуся, как всегда, лаконична, – заметил Миша Фигус.

– Стараюсь. Что зря языком молоть?

Пуся взглянула на Леру, затем на меня.

– Надеюсь, к присутствующим твоё замечание не относится? – спросила я.

– Что за вопрос? – Распахнув чёрные глаза, Пуся взмахнула руками. – Вы, Маргарита Владимировна, и все наши говорят только по делу.

– Продолжим обсуждение. Пуся пусть отдохнёт. Миша!

Фигус резко вскочил.

– Расскажи, Фикус, про Шухова, – крикнул Петя.

– Про Шухова так про Шухова, – пробурчал Миша.

Фигус действительно походил на фикус – высокий, тонкий, с растрёпанными волосами.

– Иван Денисович Шухов – заключённый одного из лагерей сталинского периода, – слегка гнусавым голосом начал Фигус. – Не скажу, что Шухов храбрый, но и трусом его не назовёшь. Не скажу, что он умный, но на уровне бытового сознания обладал мудростью. Словом, Шухов – это человек, который пытался выжить, как мог. Он не принадлежал к категории лагерных «шестёрок», он боролся и пытался подняться со дна.

Помолчав, Фигус решил закруглиться:

– С моей точки зрения, Иван Денисович такой же жизнестойкий, как Соколов и Матрёна.

Он удовлетворённо кивнул лохматой головой и взглянул на меня. Я поняла: красноречие Фигуса иссякает.

– Хорошо. Скажи мне, Миш, что, помимо жизнестойкости, объединяет этих героев?

Фигус переступил с ноги на ногу и стал рассматривать свои гигантские кроссовки.

– Наверное, оптимизм.

– Класс, Фикус! – воскликнул Шурик.

– Действительно, хорошо подмечено.

Жизнестойкость всех трёх героев опирается на присущий им оптимизм. Выжить без него в тех условиях было бы невозможно.

Я перевела взгляд на Аню Соловьёву:

– Аня, попробуй подытожить.

– Попробую, – ответила девушка и вышла к доске.

Фигус уступил место и, высоко поднимая длинные ноги, направился к парте. Эта предосторожность была нелишней, так как в проходе валялись сумки и рюкзаки, брошенные как попало. Я давно смирилась с этим бардаком, хотя и страдала из-за него.

Порой, пробираясь к дальней стенке класса, я спотыкалась о какой-нибудь рюкзак и некоторое время балансировала на уровне фола.

– Пардон, – говорил в таком случае хозяин брошенной сумки. – Осторожно, Маргарита Владимировна, не упадите.

Рюкзак подтягивался к парте, но на следующем круге опять лез мне под ноги. Я смотрела на небольшие крючки, жалко торчащие по бокам парт, на рюкзаки и сумки, набитые учебниками, и качала головой.