Зелёные блики

Прорастёт трава

и пожухнет. И жизнь в небеса уйдёт.

Улетит душа в занебесный лес,

на пенёк присядет у озерца.

Хорошо душе без земных телес.

Оседает пыль. Серебрится пыльца.

Отопьёт глоток из большого ковша.

А внизу быльё поросло быльём

и закат стекает в ночь, не спеша,

из вечерних вен кровяным ручьём.

Из небесной травки свернёт косячок,

заторчит слегка, расправит крыла —

птица, бабочка, дурочка, светлячок

улетит туда, где жизнь прожила,

и прильнёт к другой горевой душе,

и шепнёт неслышно: «А вот и я».

Рай не на небесах, а здесь в шалаше

в круговерти земного житья-бытья.

Месяц в теле ночи по рукоять.

Ходит по кругу чёрный конвойный кот.

Будь что будет, но только рук не разнять.

А небесный рай – ничего, подождёт…

«Набрякшие сырые небеса…»

Набрякшие сырые небеса,

продрогшие на Аничковом кони,

друзей с другого света голоса

и след прикосновенья на ладони,

и ночи белой призрачная вязь,

и дней коротких сумерки смурные,

раздолбанная уличная грязь

и язвы переулков прободные,

и глупость без руля и без ветрил,

и слово – от прозренья амулетом,

и женщина, которую любил,

но сам тогда ещё не знал об этом.

«В перевёрнутом бинокле плачет брошенное время…»

В перевёрнутом бинокле плачет брошенное время.

За стеклом аэропорта неприкаянная слякоть.

Алюминиевы кони. И вдевает ногу в стремя

тот, которому бы впору оглянуться и заплакать.

А в аквариуме зала золотая плачет рыбка,

онемевшая от боли.

из себя не отпускает. По стеклу стекают зыбко

обессиленные капли брызнувшего изумруда.

В перевёрнутом бинокле громоздится четверть века —

дневи каждому довлели его злоба и печали…

A теперь, когда закатом багровеет жизни веко,

в суете аэропорта оказаться, как в начале,

словно бы и не бывало всё, что не было и было,

словно на колу мочало не морочило, не билось,

словно терпкий привкус боли с губ сухих слезами смыло

и осталась разве малость благодарностью за милость.

И шуршанье жизни в жилах ощущать, как в миг рожденья,

и, себе ещё не веря, удивляться, как молиться,

и стоять, не шелохнувшись, чтобы не спугнуть мгновенье…

И неслышно проступает на коре души живица.

«Серебряное скерцо капели с хмурых крыш…»

…зеленоглазый мой…

    Булат Окуджава

Серебряное скерцо капели с хмурых крыш.

Захламленного неба подслеповатый свет.