О себе, о нас, о жизни. Повести и рассказы

– Юдэ?

– Нет, я русский! – твердо ответил Григорий, хотя сердце его сжалось в жутком предчувствии, и готово было выскочить из груди. Стоящие в строю пленные, загалдели:

– Он казак! Из казаков! Уральских!

Немец улыбнулся, сузил пальцами рук глаза, как это делают, изображая жизнерадостных японцев.

– Казах, есть вот так! – и засмеялся своей сообразительности.

– Я, казак! – как последнюю надежду прокричал Улыбин, изображая сидящего на коне всадника.

– О, ты есть Пугачёв? – продемонстрировал свою начитанность немец.

И тоже изобразил, что держит поводья и качается в такт езды.

Указывая на брюки Григория, приказал:

– Я хотел смотреть! Ошибка не есть правильно!

– Снимай штаны! – загалдела толпа, – пускай полюбуется!

Григорий спустил брюки. Немец посмотрел и поморщился:

– Сколько день назад ты весь «милься»?

– При форсировании Дона! – отчаянно ответил Улыбин.

Немец, кивнув головой, показал, что можно встать в строй.

Не веря в спасение, Григорий, на ватных, дрожащих ногах, вернулся в строй.

Пройдя до конца шеренги, улыбчивый фашист вытащил из стоя ещё несколько человек. В основном это были, как говорят в народе, «чернявые» мужчины. А также люди, своей статью и выправкой, не способные скрыть прежние, солидные, должности и звания.

Немец пошёл к выходу, махнув рукой офицеру охраны. И не повернулся даже на звук автоматных очередей, скосивших всех, стоящих возле стены.

Новый знакомый Улыбина, Валерий вечером, глядя на кучу песка на том месте, где днём расстреляли людей, сказал:

– Те уркаганы, были в моём кителе и сапогах.

А ты говоришь, босиком трудно ходить! Зато, в сапогах легко лежать!

Григорию подумалось – наверное, родственники этих, таких разных людей, лежащих под грудой песка, никогда и не узнают, где закончилась жизнь их родных и любимых. И будут ждать до последних дней своей жизни, как числящихся в списках – «Без вести пропавших».

Неудавшийся побег.

Через несколько дней пленных погнали за Дон, откуда они с тяжёлыми боями, теряя друзей, и земляков пришли сюда.

На маленькой железнодорожной станции, в ожидании вагонов, пленных разместили за забором некогда существовавших складов. На ночь их загоняли в громадный холодный пакгауз. Где люди спали на бетонном полу, укрываясь, чем придётся. Наступила осень, на дворе было холодно и сыро. Кроме рваной гимнастёрки, лоснящихся от грязи галифе, громадных ботинок и обмоток у Улыбина ничего не было.