Аренда

– А ты не знаешь?

К тому времени, когда он зашел на кухню, она уже сидела за столом, на котором дымились щи и стояла запотевшая бутылка водки. Нина накручивала кончик своей широкой косы на палец. Это являлось еще одним дурным знаком.

– Не томи, любимая, скажи, что не так? – заискивающе произнес он, вставая перед объектом своего обожания на колени.

– Ты не звонил мне с самого утра, и теперь у тебя хватает совести спрашивать, что не так?

Нина грозно посмотрела на Виктора Ивановича сверху вниз.

– Я был на совещании, – оправдываясь, проговорил он, сложив руки в молитвенном жесте. – Никак не мог позвонить.

– Ты просто не хотел, грязный, вонючий мальчишка!

– Я хотел, радость моя! – проникновенным голосом произнес Виктор Иванович и наложил на себя традиционное хрисламское знамение.

– Нет, не хотел, – оборвала его Нина. – Если бы хотел, то позвонил. Кто хочет – ищет возможности, кто не хочет – причины!

Нина резко встала и подошла к буфету. Достав оттуда рюмку, она громко поставила ее на стол и холодно произнесла:

– Садись, ешь.

И выпить не забудь. Виван-павиан!

Потом снова отошла к буфету, продолжая буравить взглядом своего любовника.

Это стало последней каплей. Аппетит у Виктора Ивановича резко пропал. Последний раз, когда Нина назвала его «павианом», их размолвка продолжалась около месяца, и все это время он не имел доступа к ее телу, от чего сильно расстраивался и срывал свою злость на подчиненных.

Виктор Иванович с трудом поднялся на ноги и сел за стол.

Он знал, что умолять о прощении и приводить какие-то доводы теперь уже бесполезно. «Нужно успокоиться, – подумал Костылин. – Главное не наломать дров. Пока поем, а там видно будет».

Виктор Иванович как можно скромнее опрокинул в себя рюмку водки и занюхал кусочком ржаного хлеба. Потом принялся есть. Готовила Нина изумительно. Первые блюда, вторые, выпечка, закуски – все это поглощалось ее любовником с превеликим удовольствием. После щей, как он и предполагал, Нина выставила перед ним бигус и тефтели с дымящейся картошкой, обильно посыпанной зеленью.

– Ниночка, сядь рядышком, голуба моя, и не серчай, – как можно нежнее проговорил он. – Виноват я перед тобой, каюсь, грешен. Но и ты меня пойми, замотали меня дела городские. Закружилась голова. Не хочу в конфронтацию с тобой вступать. Прости, родная моя.

Виктор Иванович искренне раскаивался. Нина всегда могла сделать его виноватым.