Мать своей дочери

Даже если этот выбор касался бытовой стороны жизни. Если Егор не знал, какое мороженое он хочет съесть на десерт ? клубничное, шоколадное или ванильное, он заказывал все три вида и съедал их с превеликим удовольствием. Если же, не дай бог, он договаривался с собой о двух шариках (шел на компромисс), потом всерьез мог переживать, что лишил себя удовольствия съесть ванильное, например. Если Егор хотел женщину, он тоже предпочитал иметь сразу нескольких, потому что одна была красивой, другая ? умной, а третья ? похотливой сучкой, при одном воспоминании о губах, руках или других частях организма которой член стоял колом.

Что-то такое она вытворяла в постели ? мама не горюй… Егор и не горевал, а имел на всякий случай отношения с тремя дамами сердца, дабы не лишать себя возможности правильного выбора. Если Егору выпадал отпуск на две недели, он лишался сна, мысленно заталкивая в этот период времени как можно больше приключений и путешествий. Он решал эту проблему всегда одинаково ? пытался вместить в свою программу максимум городов, достопримечательностей, знакомств с людьми. Делал это воодушевленно, суетливо ? так, как будто пытался закрыть крышку огромного чемодана, явно перегруженного вещами. Он пыхтел, чесал затылок, напрягал лоб, вскакивал, опять садился. Убегал из дома покупать какой-нибудь крутой путеводитель, возвращался, чтобы читать форумы путешественников. И так до бесконечности…

Егор не любил бывать дома. В его идеальной картине мира в качестве дома мог вполне выступать гостиничный номер ? безликий и повторяемый, в который не нужно привносить свою душу.

В этом номере можно устроить бардак вселенского масштаба, но после того как ты выйдешь из него, притворив за собой дверь, чьи-то заботливые руки наведут в нем порядок. И он вновь станет стерильно чистым, прилизанным, ничем не примечательным. А завтра будет новый город, и новый номер, и новая женщина… Пока он отчаянно цеплялся за выбор, душа его была омыта утренней росой, как розовый бутон. Но как только он оставался в покое хотя бы час, его охватывала невероятная тревога. В такие моменты он становился мрачен и трагически невыносим для близких. Звонил родителям, которые в начале девяностых эмигрировали в Америку и спокойно жили-поживали вдали от своего беспокойного и очень требовательного сына. С несносным упрямством маленького ребенка мелочно припоминал им свои детские обиды и высказывал взрослые претензии.