Осень нелюбви

Видишь, я честно признаю свои недостатки и готова работать над ними! Я буду внимательней к другим. А «Серебряный век»… Ах, Рома, что бы ты в нем понимал! Вот ты, например, любишь водку, а я – «Серебряный век»!

* * *

Я поставила машину в гараж, закрыла его на ключ и пошла по темному холодному двору к дому. Было уже начало десятого. В темной глыбе многоэтажки, круглогодично обдуваемой со всех сторон ветрами, почти во всех окошках горел свет, – призрак того, что там кто-то ждет и любит. Едешь вечером по городу, смотришь на высотки, маленькие желтые квадратики, светящиеся на темном фоне, и думаешь, что каждый этот квадратик – это особая история, индивидуальная, непохожая на другие, жизнь.

В каждом таком квадратике свой маленький мир с его мечтами и страстями, пространство, в котором живут несколько человек, называемые семьей, живут по своим законам и правилам. И чаще всего каждое такое желтое окошко – это отдельная семейная драма.

Дома пахло гречкой. Я включила свет в коридоре и стянула ботильоны.

Мама в зале за чуть приоткрытой дверью смотрела телевизор. Судя по звукам, шел какой-то русский деревенский сериал. Мама их обожала.

– Кто там? – крикнула она.

– Мам, это я! Ну кто к тебе еще придет? – буркнула я в ответ.

Она промолчала, – и я прошла в свою комнату, мое маленькое убежище, где я могла уединиться и отдохнуть от людей. Мама называла мою комнату кельей: «Опять бежишь в свою келью прятаться? Иди лучше с людьми пообщайся, книгоедка!» Однако с книгами мне действительно было приятней.

Комната моя, конечно, не была абсолютным убежищем, так как ставить замок на двери мне никто не разрешал. Мама могла в любой момент вторгнуться сюда, что она постоянно и делала, объяснять ей что-либо про личную территорию было бесполезно.

Пока я переодевалась, мама выключила телевизор и крикнула из коридора:

– Ты есть будешь?

– Да, – ответила я.

После бутербродов с чаем в обед я больше ничего не ела.

Она наложила мне в тарелку гречку и отварную куриную грудку.

Она всегда готовила очень простую еду, – ту же, что и двадцать, и тридцать лет назад. Хорошо хоть не ту же, что ее мама, моя бабушка. Бабушкин кулеш из картошки и проса я не забуду никогда.

– Спасибо! – я взяла вилку и начала есть.

Мама не уходила, она стояла и смотрела на меня. Мне стало неловко и тревожно: она снова хочет поговорить со мной о чем-то «серьезном».

Начала она резко и сразу на повышенных тонах, видимо, заранее готовилась к моему приезду.