Кошка-дура. Документальный роман

Надо все выбрасывать с чердаков, рухлядь, слежавшуюся десятилетиями, мазать белой краской стропила, чтоб не враз загорались от зажигалок, ставить бочки с водой, ящики с песком, дежурить у ворот, готовить сандружинниц и еще тысяча неотложнейших дел.

Зиму они как-то пережили. Дядя Коля стал совсем плох, опух, еле передвигался. Было ясно, что и новый паек ему здесь уже не поможет. И когда пришли с завода, сказали, что хотят его вывезти как хорошего специалиста на большую землю, заплакал бывший кронштадтский моряк, согласие дал.

А когда пришла мамочка, повинился ей в этом. Выслушала, отвернулась окаменело.

– Ну, мамочка, чего ж ты молчишь? Поедем… машину дадут…

– Предатель!..

– Как?.. – Задрожали заросшие отеклые щеки.

– Предатель!..

– Катя… Катенька…

– Ленинград бросить, Ленинград!..

– Да, мамочка, я же совсем…

– Что – ты?.. Ну, что, что?.. А люди?.. Которые померли? Люди не бросили!..

– Да что же ты так со мной, мамочка?.. – Затрясся, заплакал.

– А как ты хочешь – с тобой?.. Как, как – скажи?!

– У… умру я здесь, Ка… Катя…

– И умирай!.. Но города своего не бросай!.. Запомни, уедешь – так все. Навсегда.

– Как все, как?.. Ну, мамочка… Катенька?..

Морозным солнечным днем, скрипя по хрустящему снегу, подошла к дому машина-фургон, крашеная в грязно белый цвет. Провожатый, держа в рукавице бумажку, оглядывался: синие мартовские тени на крахмальном снегу, и тишина, никого, ни души. Во дворе тоже.

Здесь темнее, лишь одна стена облизана желтым солнцем. Окна, окна, заколоченные фанерой, выбитые, а где лестницы, сверху донизу намерзли ржавые нечистоты. Из парадной вышла женщина, повязанная белым шерстяным платком, в черном пальто с серым каракулем, в фетровых ботах. «Где живет здесь Николай Синица?» – Попытался улыбнуться над фамилией человек из завкома да и смолк: строго, горько стояли пред ним синие мартовские глаза. Молча показала рукой, заскрипела по снегу к воротам.

Шел дядя Коля тяжко, отекшие ноги худо слушались в этот день. Останавливался, поворачиваясь всем туловищем, озирался. Не было, нигде не было мамочки, нигде. Слезы замерзали на небритых щеках, нос набух, покраснел, клейкие сосульки тянулись на бороду, уже бегло обметанную инеем. «Вам тяжело? – Участливо вел его под руку провожатый. – Может, шофера позвать?» – «Да нет… чего уж… ничего…» – И глядел, глядел, прощаясь навеки.