Кошка-дура. Документальный роман

Но нельзя же так, он же гость. Кто, кто?.. О, боже мой… – И чего вы там отправляли? – Машинально, без интереса: все ей стало немило и больше всего она сама себе.

– Разное, Еж, разное, ох, люди попутно прихватывали очень даже, скажу вам, интересные штучки. Мебель роскошную, вещи, тряпки, даже легковые машины. И везли тоже машинами, вагонами.

– И вы тоже могли?

– Ого, еще как!..

– А вы чего взяли? – Невольно оглядела свою гулко пустую комнату.

– Я много чего взял… – Улыбаясь, помедлил. – Приемничек телефункен, два пальто кожаных, бинокль.

– И все? – Распахнула непонимающие глаза.

– И все. – Жестко, отрывисто.

– Одеяло вот… – Усмехнулась, прихлопнула серое белой ладонью. – А костюм, почему вы не взяли себе хоть один костюм?

– В Европу я ходил не за носовыми платками. – Еще жестче, угрюмо.

«Ходил!» – А за чем, за чем?! – Вновь разозлившись, настырно уставилась на него.

– За тем… – Будто на это можно было ответить одним словом, одним чувством, но он нашел его в себе, и это было не что иное, как ответное раздражение, которого он так старательно избегал.

– Так за чем же вы ходили в Европу? – Не менее жестко глядела на этого болтуна.

– Вы сами знаете. – Сухо, сквозь зубы, но все же добавил для этой дуры: – Освобождать от фашизма…

– Ха-ха!.. – Театрально всплеснула руками. – А те, которые брали, везли, не освобождали, нет, нет?.. Люди!.. – Передразнила. – Так чем же вы лучше их? Только тем, что поменьше взяли?

– Я не говорю, что я лучше. – С недовольством, но и некоторым же смущением вдруг почувствовал ее правоту, свою слабину.

– Нет, говорите!.. – Наконец-то поймала его на лукавстве. – Все равно говорите! Не словами, а говорите. Так что нечего тут хвалиться, что не брали. – «Хвастун!.. Ходил!.. Не за носовыми платками!..»

Она верно почувствовала эту давно уже выношенную красивость, хотя позднее ей нравилась эта афористичность, но тогда раздраженье искало, во что бы вцепиться. Она, выросшая в нужде, в нищете; она, не знавшая тяги к в е щ а м; она, привыкшая обходиться малым, насущным, жившая будущим, словно на полустанке, – вдруг покусилась так грубо, постыдно на самое лучшее, просто святое.

Замкнулись. Молчали. Нестерпимо стало обоим здесь, в четырех стенах. В чужих стенах с чужим да чужой. И каждый клял себя за ошибку. Раньше тоже случалось, но всегда можно было распрощаться, уйти – он был ей никто и ничто, а теперь вот торчи здесь, гляди на него, дома и… ой!..