Сказки не про людей

Посмотришь налево – виден тифозный закат над Невой, посмотришь направо – виден багровый дворец, где провел он счастливую юность. Утром и вечером давали подмокшего хлеба, а на ночь закрывали пыльным шлемом, чтоб не орал. Орать же было от чего: сны старому попугаю снились тяжелые.

Очнувшись посреди ночи от кошмаров, он сразу попадал в кромешную тьму, окруженную целым морем звуков. Дребезжали телефоны, матерились матросы, гудел во дворе мотор, глуша выстрелы. А из соседней комнаты неслись чьи-то нутряные вопли и чеканные вопросы председателя:

– Я тебе дам «штук восемьдесят»! Кто рубины в клетке ковырял? Говори!

Филюша закрывал голову крыльями, но это не помогало.

Впервые за двести лет ему совсем не хотелось жить.

Читал про себя вирши:

Живи и жить давай др-ругим,

Но только не на счет др-ругого…

Но от стихов делалось еще хуже.

Только под самое утро все стихало. Арестованных убирали вниз, в тюрьму, комиссары были еще на обысках, а прочие сотрудники падали с глухим стуком на пол и засыпали часа на два.

Замолкали телефоны и захлебывался, наконец, проклятый мотор.

В один из таких звенящих тишиной предутренних часов с Филюшиной клетки вдруг сдернули шлем. Попугай вздрогнул и развернулся на жердочке. Прямо перед ним белело в неверном заоконном свете и без того бледное лицо председателя. Странно, но Филюше показалось, что бич божий улыбается.

– Хотел посмотреть, не приснились ли вы мне, – сказал чекист как бы про себя.

 – Хотя какой тут сон, когда я теперь все расстрельные указы только вашим пером и подписываю…

Он замолчал, и опять нахлынула тишина – мертвая, звенящая, зловещая. Филюша молчал и готовился к самому худшему. Но страшный человек вдруг спросил совсем неожиданное:

– Скажите, а вы сколько отсидели?

– Сто двадцать один год, – твердо ответил Филюша, глядя прямо в глаза упырю.

И вдруг он заметил, что в этих пустых глазах затеплился огонек.

Только не зеленый, как на допросе, а скорее аметистовый, как когда-то у матушки.

– В одиночке?

– В одиночке.

Дзержинский потер бледный лоб и вдруг заговорил глухо и быстро:

– А я всего одиннадцать лет. Из них в одиночке два. В Варшаве, в цитадели. Там из окна почти ничего не было видно, только неба немножко. Я от этого неба чуть опять в бога не уверовал…

– А я и без неба увер-ровал, – твердо сказал Филюша.