Партия в шестиугольные шахматы

Вы возились со своей серебристой «десяткой». Он видел вас и раньше, когда вы с его отцом разговаривали, поэтому и подошел без боязни, и громко поздоровался. И случился у вас с ним разговор, и подарили вы ему книжицу, похожую на обычный синий ежедневник. С нее-то все и началось. Неужели ничего этого не помните?

– Помню. И менее всего хочу слышать это от посторонних, вроде товарища Путевого.

– Товарищ Путевой уже отбыл по своим делам. И он-то как раз мог бы рассказать что-то свое. Не лживое, а свое. А зачем вам мой рассказ, тем более, если вы меня считаете отцом Виталия? И Панегирик вам зачем? Тринадцать лет назад вы сами с этой историей справлялись.

– О-хо-хо… А дело все в том, что прямое волшебство помочь никому не может, может только навредить. Усыпить, например, до смерти яблочком наливным. А чтоб разбудить, оживить, королевич Елисей нужен, чтоб сам, своими руками гроб хрустальный расколотил. Королевичу можно помочь, но окольными путями. Пушкин это хорошо понимал. А я тринадцать лет назад – нет.

– Ах, вот как оно у вас получается. Цинично.

– А как еще в двадцать первом веке о волшебстве можно разговаривать? Ощущение чудес давно промотано, на серебристые седаны пущено.

На листе бумаги проявилось несчастное лицо Панегирика.

– Теперь я понимаю, почему я такой недоделанный получился.

– Понимаешь, Панегирик? Вот и молодец. Получались бы такие, как ты, доделанными да молодцами хоть куда, человечество давно достигло бы своей мечты об абсолютном слуге.

Буковки дрогнули, изображение Горыныча поколебалось, но устояло.

– Еще вопрос, наш уважаемый слуга, будет ли в тексте кошка? Искусственные котята-сфинксы не в счет.

– Новое дело. Как же кошка с Бонифацием уживется?

– Запросто. Не будет же Бонифаций бегать за ней со страницы на страницу.

– Появится кошка, потребуется канарейка?

– Нет, только не канарейка.

– Ладно, господа, мы уже пошли не туда. По существу сказанного будем считать, что мы прояснили позиции.

– Кх-м…

– Что, Панегирик?

– Мне пока ничего не ясно…

***

…С глубоким вздохом Виталий разгрузил свой ранец, и ежедневник опять, как специально, напомнил ему о себе, оказавшись поверх стопки учебников и тетрадей. Издав утробное рычание, Виталий распахнул синюю книжицу и остолбенел.