О кошках, женщинах и немножко о магии. Только вперед

– Твой, мой, наш, их, – он кивнул себе за спину. – И их тоже, – он кивнул в сторону земли.

– Как я могу быть твоим сном, если ты в моей голове? – спросила Рапунцель.

Китаец вдруг встал с застывшим удивлением на лице, как будто ему сказали, что он ушел из дома, оставив чайник на плите, подошел к краю облака и стал что-то внимательно разглядывать, перегнувшись вниз. Удовлетворенный осмотром, он вернулся на свое место и сказал:

– Нет, в твоей голове нас точно нет.

– Хорошо, тогда объясни мне, что это все вокруг? – и Рапунцель широким жестом показала на окружавшее их пространство.

Китаец проводил взглядом ее руку и, умиротворенно улыбнувшись, изрек:

– Это все сон Брахмы.

– Кого?

– Брахмы.

– А кто это?

– Чувак какой-то.

– Ты так спокойно об этом говоришь, ты понимаешь, что ты в чьем-то сне, и тебе все равно? А кто такой этот Брахма, зачем ты ему снишься и зачем я снюсь тебе?

– Об этом знает только Брахма… Ну или тот, кому он снится.

Эта новость повергла Рапунцель в шок.

В этот момент произошла новая неприятность: в какой-то момент, точно не отследить, но Рапунцель с удивлением обнаружила, что китаец как бы разговаривает не с ней, а со своей глиняной миской, причем миска отвечает ему ее, Рапунцелевым, голосом. При всем этом она подпрыгивает и как бы даже жестикулирует.

Встряхнув головой, Рапунцель прогнала видение прочь.

Китаец продолжил:

– Ну да. А почему меня должно это волновать? Это мой мир. Каждый хозяин своего мира. Ты своего.

Я своего. У каждого в его мире есть свои задачи. И каждый мир есть частичка другого мира. Ты есть частичка меня. Я есть твоя часть. Я есть Мир. Ты часть этого мира. Я есть твое маленькое отражение. Или ты отражение меня. Как тебе больше нравится. Мы с тобой части чего-то большего.

– И в какой части тебя нахожусь я? – спросила Рапунцель.

Лукаво подмигнув, китаец показал глазами в сторону набедренной повязки, но тут же рассмеялся и сказал, вытянув вперед левую ногу и растопырив пальцы:

– Вот здесь, между средним и указательным.

– Вот этого не надо, я европейка, а ты китаец!

И тут китаец стал смеяться, причем как-то странно, тихо, практически без звука, лишь со свистом втягивая в себя воздух. По щекам текли слезы, огромный живот вздрагивал и колыхался. Было очевидно, что все это приносит ему несказанное удовольствие – и облако, и Рапунцель, и ее вопросы, и ее ответы.

– Почему ты так решила? – остановившись, спросил он.