Костя едет на попутных. Повести

«Хозяин ведь не просто сказал «помогите с зябкой разъе…, он условия поставил», – по второму разу начал Артёмов, но Шока его уже ничем не поддержал, не успокоил – он дошёл до края, за которым мог только пить без меры, есть, мычать песни и показывать какие-то штуки пальцами.

Настя прошлёпала тяжёлым привидением в сумраке, зажгла на тёщиной половине свет. Потом хлопнула дверь.

«Ну, ладно, отделяться так отделяться, – принуждённо думал Артёмов. – А как? Процедура нужна. Передача основных фондов… а кому? Значит, что-то придётся тут решить сначала, материально-ответственных лиц назначить.

А кем? Из „Маяка“, допустим, уходим – ни правлению, ни общему собранию не интересно… Вот и надо их процедурой бить!»

Он услышал, как вернулась со двора Настя, зевнул и потёр лицо. За всю уборочную и ста грамм не выпил, а сегодня разрядочку сделал, и голова варит, как начищенная.

– Ты выпил? – Настя, стоя на свету, показала пустую кружку.

– А? Да, – Артёмов приподнялся на локте.

– Молодец! Мама же крестила перед телевизором.

Ей же помогает.

Артёмов смутился.

– А я голову ломаю, с чего бы песни играть потянуло.

– Гляди ты, развеселился. Турнут вот, будешь знать, – жена потянулась закрыть дверь.

– Э, Насть, ты это… зачерпни ей из бака.

– Ладно уж умничать.

Но, видно, и Насте не хотелось слушать мамакины причиндалы – Артёмов услышал, как звякнула крышка бака. Жена появилась в полной темноте.

– Там, на улице, орёт кто-то, – сказала.

– Как орёт? – не понял Артёмов.

– Как… «гнедо-ой, гнедо-ой»… И матерится.

Артёмов тихо засмеялся

– Не бери в голову, – сказал. – А сколько сейчас?

– Три доходит.

– Ну, ложись, весь сон впереди.

– Не придёшь?

– А чё?

Ответа Артёмов не дождался, и вскоре уже спал, улыбаясь. Дед Пантелей оказался в этот раз безоружным, и он катал, катал эти арбузы с бугра, а потом и сам покатился следом, заливисто, по-младенчески, хохоча.

6

И всё. И больше ничего мало-мальски непривычного этой ночью ни с кем не происходило.

К бабе Фене Ласточкиной после полуночи ломился домовик из Мерзляковой избы, где ещё на втором Спасе завалилась печная труба и трещали матицы, но она привычно отражала наскоки известными заговорами, целовала свой оловянный крестик, и наутро даже товарке своей закадычной – Моте Касаткиной – ни словом, ни полусловом не обмолвилась о наглеющей нечистой силе, решившей уже, что она – неживой человек.