Майский сон о счастье

 – С какой стати я должен выслушивать ваши нотации? Лучше бы свой собственный доклад подновили – а то мертвых душ навставляли… Скажите еще спасибо, что публика вас не слушала.

– Что такое? – побледнела она. – Да как вы смеете?!..

– Тише, тише, – осадил я ее. – Мы в президиуме находимся, не на базаре. На нас смотрят.

– Хорошо, поговорим в другом месте, – угрожающе сказала она. – Я этого так не оставлю. Распустились совсем.

– Ой, не пугайте, – отмахнулся я.

И пересел от не подальше.

А ведь если честно, она, эта самая Кира Петровна, меня и впрямь напугала.

Хоть я и кипятился, и огрызался, и фыркал, – а ведь струсил. Точнее сказать: расстроился. Огорчился слегка. И даже порядочно огорчился. Она меня подавила, травмировала своим напором, своей зверской категоричностью, абсолютной уверенностью в своей правоте. Сам-то я в себе никогда не бываю уверен. И если начальники на меня кричат – я непременно теряюсь. Притворяюсь храбреньким – а сам трепещу. Ей-богу… Что такое поэт? Бабочка, мотылек, божья коровка. В любой момент птичка клюнет – и до свиданья в раю.

10 ноября.

Сегодня позвонили из краевого общества книголюбов – предложили командировку в Норильск. Там у них, на Таймыре, какой-то юбилей. Пятидесятилетие, что ли. Я, разумеется, согласился. Неплохо слетать в Заполярье, встряхнуться, развеяться, пообщаться с местными поэтами, да и подзаработать можно на выступлениях.

Прихожу в ВОК, а там – вижу эту мымру из отдела культуры. Эту самую Киру Петровну.

Меня в жар бросило – вот уж кого не хотелось видеть. Притворился, что не заметил, прошел мимо, в бухгалтерию – командировочные получать. Так она сама окликнула: Товарищ Незлобин! Что-то вы не здороваетесь?

– Ах, пардон, – говорю, – не заметил.

– А я думала – обиду затаили.

– Какую обиду? За что? – делаю такие глаза. – О чем речь, простите?

– Ну, как же. Неделю назад, на выступлении в горДК… я вас тогда еще отчитала.

– Ах, это. Я про тот инцидент пустяковый и думать забыл.

– Завидую вашей забывчивости, – усмехается эта гидра. – А я, например, очень злопамятна.

– Сочувствую, – говорю. – И тем хуже для вас.

– Если б – для меня, – вздыхает она коварно. – Тем хуже – для других.

– Вижу – снова меня стращает. И самое обидное – я ее снова боюсь. Вот сука. Чего ей надо? Аж колени ослабли, и сердце колотится.

– У вас, – говорю, – ко мне важное дело?

– Угадали, – и смеется. – Да вы так не напрягайтесь… чудак.