Когда люди лают – собаки улыбаются

Даша стала единственной подругой Яны, которая была с ней рядом эти два жутких года и потом, еще несколько тяжелых лет. Она помогала, чем могла. Благо, возможности у Даши немалые – она работает на высокой должности. Но, что крайне редко бывает с теми, кто забрался наверх, и сердце ее занимает высокий пост в иерархии человечности.

Как только я вернулась в Москву, Даша пригласила меня и Яну в Большой театр на премьеру балета. Наши места с Яной были рядом. В антракте мы смогли поговорить.

– Я не знаю, как и зачем существовать дальше, – призналась тридцативосьмилетняя Яна. – Жду, когда состарюсь и умру, или заболею и умру, чтобы попасть к ней. А других детей я не хочу, точнее, боюсь их иметь, – сказала Яна.

Я понимала. И тоже не знала, на что опереться, чтобы как-то жить. После смерти ее дочки прошло уже несколько лет. После смерти моей – считанные месяцы. Если и несколько лет не ослабляют боль… то это вообще страшно. Судя по настроению Яны, время не лечит.

Нет надежды.

Мы обнялись и так просидели весь антракт, две несчастные матери, выброшенные злым роком на черный холодный берег, кишащий чудищами страха и безысходности.

Когда я стала придумывать памятник для Полиной могилы, Даша привезла мне толстый конверт с деньгами: «Это мой вклад в памятник Полечке».

Был у меня в приятелях почти олигарх Федя. Когда мы познакомились по работе, он активно за мной ухаживал, но я остановила его: «Федь, давай лучше дружить».

И мы дружили, встречались в кафе, гуляли по улицам, болтали о политике и политиках. Федя был в теме, я тоже, потому что занималась политической журналистикой и разбиралась в разных властных хитросплетениях.

И сейчас мы с Федей иногда встречались на пару часов по выходным. Жил он по соседству, в красивом особняке в легендарном поселке художников, на который выходили окна моей спальни. Все так же темой разговоров были политические сплетни и всякие тайные пружины власти.

Точнее, теперь я больше слушала Федю (мужчины ведь страсть как любят, когда им заинтересованно внимают). Прежде интересные, сейчас все эти вихляния так называемой большой политики казались мне убогими, скоморошьими, никчемушными. Но мне не хотелось, чтобы Федя подумал, будто я стала совсем другой после трагедии. Мне хотелось остаться прежней в глазах окружающих. Даже не знаю, почему. Наверное, тогда мне было важно их мнение.