Аврора

Но тут рассудок чуть-чуть возобладал. Вдруг кто увидит, как он лезет через забор? Да и не просто, забор-то высокий.

Цанаев быстренько вернулся обратно во двор института, и пока отряхивал со штанов снег, думал идти в кабинет, да ноги повели за Авророй, правда, в обход, как положено, по тротуару, что оказалось действительно очень далеко.

Цанаев вовсе не охотник, но тут ничего не надо – все на виду, только Авроры след, туда и обратно. Как ни странно, живет она совсем рядом, да найти ее и вправду было бы непросто. Никто не догадался бы, что в этих развалинах кто-то может жить.

Для приличия Цанаев постучал в перекошенную калитку, крикнул негромко «Аврора!», не услышав ответа, осторожно приоткрыл. Маленький дворик. Здесь чувствуется жизнь, и не кое-какой, а вполне ощутимый порядок, и еще кто-то по свежему снегу наследил.

– Аврора! – уже во дворе вновь крикнул Цанаев, подошел к окну, да оно заклеено клеенкой. Рядом – разбитое ракетой крыльцо, новая дверь, за которой он в полумраке обнаружил покрытые коркой льда ведра с водой, колотые дрова.

Пушистый, рыжий кот, увидев его, прильнул к двери в комнату, как бы за собой приглашая, и Цанаев последовал за ним, но тут же, в дверях, как вкопанный встал. Аврора только-только поставила капельницу мужчине, успокаивает его:

– Потерпи, сейчас станет полегче.

В ногах у мужчины, на тех же нарах, двое мальчиков: старший с изуродованным шрамами лицом, и тело такое же кривое. Младшему годика три – плачет.

Еще одна женщина у дровяной печи, руки – в тесте, удивленно-испуганно уставилась на Цанаева.

– Гал Аладович? – выпрямилась Аврора, явно стушевавшись. – Проходите, – хотя и проходить-то вроде некуда.

– Э-э, – Цанаев тоже замялся, не зная, как быть: от этой картины он потерял дар речи, понятно – война, и он одно лишь смог сказать. – Твои родные?

– Да. Мой отец. Ранен. Позвоночник. Мои племянники. А это невестка, их мать.

– Это ваш дом?

– Наш дом разбит… Одна ракета и дом, и их всех накрыла, – говорит Аврора, и, как ни странно, вновь на ее лице не печаль, а эта странная улыбка или усмешка-гримаса, призванная скрывать настоящие чувства ее, словно античная маска… только глаза всю трагедию выдают.

 – Проходите. Может, чаю? – предлагает она.

– Нет, нет, я пойду, – еще что-то пробормотал Цанаев, и он даже не помнит, как обратно дошел до института, и на сей раз ему просто для утверждения самого себя захотелось, как и Аврора, перемахнуть через забор. Преграду он преодолел, вот только штаны распорол.