Времени холст. Избранное

Возвращается он в узилище, портфельчик с деньгами под мышкой несет и вдруг встречает на улице односельчан. Ясное дело, завернули в кабак, выпили за встречу, потом еще. Распетушился дед, расхвастался: это, мол, тюремщики за решеткой сидят, а он – вольная жар-птица, сам по себе летает. Над ним, дурачком, посмеиваются: у жар-птицы были перья золотые, а у тебя – одни вши гнидые в кармане. Тут бухнул он портфельчик на стол и давай голь кабацкую угощать – всех лапотников, всех балахонников:

“Эх, пить будем,

Гулять будем!”.

Очнулся уже в узилище – ни портфеля, ни денег. Тюремщики злые, как янычары, отмерили тогда ему по полной мере. С тех пор как под землю провалился – ни слуху о нем, ни духу, Так и сгинул в полной неизвестности».

Тут параллельно выясняется, что предок другого Фуражкина в молодости занимался в студии художника Михаила Матюшина, к которому не раз захаживал с корзинкою своих гениальных творений тот самый Хлебников – бледный, молчаливый, восхищающий степной дикостью голубых очей.

В архиве семейном сохранились солнечные, в духе ларионовского «лучизма», акварели юноши Фуражкина, позднее замерзшего в блокаду на берегу ледяной Невы. А где-то в альбоме, на оборотной стороне фотографии, тускнели выцветшими чернилами его стихи, посвященные возлюбленной (потом вдове до конца жизни мерещилось, что это он с невского берега зовет ее: иди, мол, кончилась зима, и ладожский лед уже проходит):

Ты приезжай: еще не поздно.

Дорога, к счастию, близка.

Я обещаю светлый воздух

И ренессанс березняка.

Здесь переходы – перелески

Под зеленеющей звездой,

И местный грач, как Бруннелески,

Возводит над окном гнездо.

Пора гнездовий и созвездий!

И сладко слушать у ворот,

Как где-то на речном проезде

Шумит последний, темный лед.

«Вот видишь, – говорит Фуражкин, захмелевший от одиночества, – новгородская земля породнила нас, соединила нас печальная звезда Хлебникова, сковала память смертная о наших близких».

«Ну да, – горько усмехается в ответ Фуражкин, – все мы родились по ту сторону города Ростова, по сю сторону Рождества Христова, за две недели от Новгорода».

Телефонная интермедия

«А где Владимир Владимирович?»

«Уехал. В Рамбове живет».

«Что делает?»

«В порту кочегарит».

«А еще?»

«Мемуары строчит».

«И все?»

«Нет, еще металлолом собирает».

«А это зачем?»

«Памятник хочет поставить».