Охота на избранных

Попросил эксклюзивных пять минут и ошарашил вопросом:

– Скажите, вам известно о каких-то видеозаписях, связанных с убийством Омельчука?

Щегольский тут же внутренне мобилизовался, показал рукой в сторону окна:

– Пройдемте, – сказал с кривоватой улыбкой. Он знал, что эта улыбка известна всем журналистам, она появлялась на лице именитого народного избранника каждый раз, когда ему задавали провокационные вопросы. Эта улыбка означала: «Знаю я ваши уловки, фиг чего услышите», кроме того, улыбаясь, Щегольский готовил себя к правильному ответу.

Он раскованно присел одной половинкой толстеющего депутатского зада на мраморный подоконник, снял очки в золотой оправе, отчего лицо преобразилось, как у женщины, только что смывшей макияж, стало непривычно простоватым, хотя в черных его глазах было по-прежнему темно, как в сумке контрабандиста. Он небрежно бросил очки, обхватил сомкнутыми руками колено, обнажив золотые запонки, и одарил вопрошающего той самой коронной улыбкой:

– Еще раз, пожалуйста, вопрос.

– Евгений Зиновьевич, я ни в коем случае не имею в виду, что вы связаны каким-то образом с этими записями и вообще с этим делом, – расшифровывал свой вопрос Шкодченко, теребя черную, закрывшую пол-лица, бороду. – Просто, по моей информации, вы знаете, что такие записи существуют. И даже, якобы, знаете, у кого они.

– Теперь знаю. От вас. И если вам можно верить, то записи действительно существуют. Вопрос лишь в том, можно ли вам верить? Кто вам такое сказал?

– Это секрет, вы сами понимаете.

– Хорошо, и сколько стоит ваш секрет?

Видя, что журналист замялся, Щегольский повторил:

– Сколько?

– Да… Вообще-то журналисты информаторов не продают.

– Вообще-то да! А в частностях?

– В частностях тоже…

– Сто.

Шкодченко сначала поднял брови, потом скептически усмехнулся.

– Триста. Вы поймите, что никаких компроматов я не боюсь, я чист перед законом, ни на какую пушку никакими мифическими записями меня не возьмете.

Известный журналист сделал сдающийся жест. Они прошли на мраморную, устеленную зеленой ковровой дорожкой лестницу, ведущую со второго этажа на третий, где не было людей, Щегольский отсчитал сотенными пятьсот долларов и элегантно положил их в карман собеседнику.