На Париж

– Нет, завтра, но чуть свет; не поспел бы. Заморгала, а на щеках красные пятна выступили.

– Вы, Ирина Матвеевна, – говорю, – не здоровы?

– Здорова… Но у меня к вам, Андрей Серапионыч, просьба…

– Приказывайте. Охотно все исполню.

– Вот возьмите… Сама для вас связала…

И подает мне прехорошенький бисерный кошелек.

– Позвольте, – говорю, – да ведь тут и деньги?

– Да, сорок пять рублей… все золотом: для удобства вашего нарочно разменяла…

– Так что-нибудь за границей купить для вас?

– Нет, это вам самим, Андрей Серапионыч, на черный день…

Точно нищему подаяние! А трогательно: верно все, что за век свой скопила.

– Чувствительно благодарен, – говорю. – Но Аристарх Петрович дал уже мне на дорогу…

– Нет, нет, пожалуйста! Когда станете офицером, можете возвратить.

– Хорошо. Денег ваших я не трону и возвращу вам их в целости, как только вернусь из похода: кошелек же ваш оставлю себе талисманом на память.

– А от вас самих, Андрей Серапионыч, я ничего на память не получу?.. Ах, знаю!

И из другой комнаты ножницы принесла.

– Наклоните голову.

Наклонился я; она – чик-чик – и прядь волос у меня отрезала.

– Из этого, – говорит, – я себе колечко сплету…

– Так вашего собственного колечка с бирюзой вам уже не надо?

– Блеснула своими звездочками и колечко с пальца сняла.

– Непотеряйте только…

Так-то мы с нею, якобы, обручились, ни словом о том не обмолвясь. Тут вошел ее родитель, и разговор наш сам собой пресекся.

* * *

Смоленск, января 12. Прощай, Толбуховка! Прощай, Ириша! Когда-то еще свидимся? И хоть бы проститься напоследок с глазу на глаз дали! А то при других только руку друг другу пожали, как простые знакомые: «Здравствуйте и прощайте».

С маменькой расставанье было, разумеется, самое слезное. А после нее сердечнее других Мушерон со мной прощался.

– Вы, Андре, мне все равно что родной, – говорит. – Скажите-ка: что у вашего императора Александра замышлено? Далеко ли он пойдет на Запад?

– Раньше, – говорю, – не остановится, доколе Наполеона в конец не одолеет.

– Хотя бы пришлось идти до самого Парижа?

– Хотя бы и до Парижа.

Мой бравый сержант столь скорбную мину состроил, что вот-вот, думаю, тоже расхнычется. И сердит-то он еще по-прежнему на своего былого кумира, и жалость за него немалая берет.

– Как Богу угодно, так пускай и будет! – говорит. – Коли уж суждено вам, друг мой, побывать у нас в Париже, так загляните к моей сестре, поклонитесь ей от брата Этьена Мушерона.