Дом с Маленьким принцем в окне

Первыми привлекли меня романы Бальзака, особенно «Отец Горио». В пятнадцать лет я напал на Достоевского, и это было для меня истинным откровением: я сразу почувствовал, что прикоснулся к чему-то огромному, и бросился читать все, что он написал, книгу за книгой, как до того читал Бальзака.

В шестнадцать я открыл для себя поэтов. Естественно, я был уверен, что сам к ним принадлежу, и два года кряду, подобно всем подросткам, лихорадочно кропал стихи. Я боготворил Бодлера и, к стыду своему, должен сознаться, что затвердил наизусть всего Леконта де Лиля и Эредиа[30 - Шарль Леконт де Лиль (1818—1894) и Жозе Мария де Эредиа (1842—1905) – французские поэты, «парнасцы», утверждающие, что поэзия должна быть безличной.

Во главу угла они ставили не чувство, а науку, движимую разумом.], а также Малларме[31 - Малларме Стефан (1842—1898) – французский поэт-символист.]. От любви к Малларме не отрекаюсь и поныне. Из современных романистов первым мне полюбился Жан Жироду, «Школа равнодушных». В этом коллеже Антуан получил качественное образование; углубленное гуманитарное и хорошую подготовку по естественным и точным наукам.

После окончания коллежа Антуана настигает тяжёлый удар. От острого перикардита сердца умирает Франсуа. «Мой младший брат болел, ? читаем в «Военном лётчике», ? и уже несколько дней, как был признан безнадежным. Однажды утром… меня будит его сиделка:

– Ваш брат зовет вас. <…> Поспешно одеваюсь и бегу к брату. Он обращается ко мне своим обычным голосом:

– Я хотел поговорить с тобой прежде, чем умру.

Я умираю. – Лицо его сводит судорога, и он умолкает. <…> Но, успокоившись, он объясняет мне:

– Не бойся… я не страдаю. Мне не больно. Но я не могу удержаться. Это уж мое тело. – Его тело – уже не принадлежащее ему владение.

Но он хочет говорить серьезно, мой маленький брат, который через двадцать минут умрёт. Он чувствует настоятельную потребность передать кому-то в наследство частицу себя. Он говорит: «Я хотел бы оставить завещание…» И он краснеет, гордый, разумеется, тем, что поступает, как взрослый мужчина.

Если бы он был строителем башни, он завещал бы мне достроить свою башню. Если бы он был отцом, он завещал бы мне воспитание своих сыновей. <…> Но он всего лишь ребенок. Он завещает мне моторную лодку, велосипед и ружье».

ГЛАВА 8. ПАРИЖ, АРМИЯ

И чистка картошки, и строевые занятия

Начало ХХ века – время заката европейской аристократии.