Подробности. Книга стихотворений

«В полубреду болезни детской…»

В полубреду болезни детской

и оспинах ночи дурной,

что в табунах на небо влезла

и там сияет глубиной

своей высокой, как держава,

мотая головой на сон —

нет, речь меня не удержала,

но выгнала на стужу вон —

в полубреду болезни детской —

и аутичной, и слепой —

как слог ребёнка неизвестна —

сгущает звук над головой

кобыльей, что моё излечит,

косноязычие и с ним,

как выдох, холод покалечит

и – с бабочкою – отлетит.

«Я пережил здесь смерть…»

Я пережил здесь смерть

свою, как эта дева,

лежащая в садах,

касающихся чрева

всех насекомых божьих,

живущих у огня…

О, родина, как смерть,

не покидай меня!

«Окажется воздух кессонным…»

Окажется воздух кессонным,

прошитым, как жабры стрижей,

сшивающих нашу природу

с разрывом, мерцающим в ней.

И, слушая наших качелей иголку,

на входе в золу, надеюсь,

что голос негромкий

свой вынесу, коль не спасу.

Пророк

И в – кувшинов разбитых – чаду

маслянистом, как речь фарисея,

т. е. книжника, т. е. найду

то, к чему до-коснуться не смею

горлом. В страхе животном труда,

будто выдох с тревогой пожатый

в лабиринт – где не глина горит

яко ангел слепой. Из палаты

он несёт своё око в руке,

свой язык, что удвоен пустыней

коридорной – как будто бы свет

одиноким случился и – длинным.

Горловина сужается, я

оставляю тебе своё мясо

и смеркается тонкий народ,

говоря в животах у Миасса.

Водомерка

Евгению Туренко

Не будет прошлого – посмотришь и не будет —

как птаху непрозрачную нас сдует

сквозняк, иголка, что в слепой руке —

ты переходишь небо по реке.

И вдоль растут то люди, то не люди,

а отпечатки их на дне посудин,

их эхо ромбовидное – плыви

подсудный, утерявший любой вид.

Никто не вспомнит нас лет через двадцать —

так водомерка может оторваться

от отражения слепого своего

оставив лапки – только и всего.

«Щебечет чашка воробья…»

Щебечет чашка воробья,

кофейный дух в себе лелея,

где наша злая эмпирея

однажды выпилит меня,

и по дороге насыпной,

в нутре подводы Сугомака,

свезёт поленом на костёр,

в котором ты невиновата.

О, чашка воробья в окне,

ты в месте затрещишь, где был я,

не человеком, а скворцом —

пока отпиливали крылья.