Повесть трудной поры девичьего счастья. Автобиографическая повесть. Рассказы. Стихи

К сентябрю моего 8-летия судно стало на зимовку в затон Кузино города Великий Устюг. Там я и пошла в первый класс. До школы всё лето бегала босиком, т.к. никакой обуви не было. А для школы мне, наконец, купили брезентовые туфельки, которые предстояло беречь, ибо иных не предвиделось, и пока совсем не замёрзло, шла до школы босиком, а в школе надевала. В октябре и туфельки перестали спасать от холода, потому до школы ходила в драных маминых валенках, а в школе – щеголяла в туфлях.

В апреле 1949 года мама, Иван и Нина 18-ти лет ушли в навигацию, а нас с Диной, 14-ти лет оставили в Устюге на съемной квартире бывшего священника Дьякова.

Дине было не до меня. Никто никогда не стирал за меня, потому ходила за дом на ручей и полоскала свои одежки. Заела меня вошь. Приду в школу, сяду в угол и реву. Чешусь до царапин. И боюсь кому сказать. Приметила это, наконец, учительница, Зинаида Викторовна.

– Ты это чего? Все играют, а ты сидишь?

Сквозь слёзы созналась. Стыдно.

Учительница в тот сентябрьский вечер увела меня к себе.

Раздела, выжарила в печи и постирала бельё, обрила мои слипшиеся длинные кишащие нечистью волосы, и сожгла их. Три дня держала мою голову в дусте под повязкой. Избавила таки от несчастья. Мыло то в те времена было драгоценностью, и у нас с сестрой его не водилось вовсе. Учительница на каждый вечер с той поры забирала меня к себе и весь второй класс я у неё вечерничала. И мылась, и стиралась, и чаем забавлялась. Ну и уроки учила, конечно, прилежно. Но ночевала у сестры.

Я настолько была благодарна своей спасительнице, что за реку по весеннему льду сходила за распустившейся вербой, и подарила букет. Обе наплакались. И до сих пор при этом воспоминании плачу.

У Дьяковых были две дочки (не помню уже как их звали), близкие мне по возрасту, которые и ещё одна соседская девочка Галя Подволоцкая стали закадычными подружками. Где мы с ними только не бедокурили. Шастали по соседним деревням, прыгали с сараек, играли с мальчишками в войну.

У Гали Подволоцкой отец от войны дезертировал, прятался около Устюга. Мы, дети, видели, бывало в гостях, как мама Гали собиралась, и с узелком уходила куда-то. И в деревне Кузино, что у Великоустюжского порта, все, похоже, об этом знали, да помалкивали. И так до смерти Сталина. Потом уж я узнала, что сумел этот человек легализоваться, и работал до конца дней там же, в порту. А Галя всю жизнь испытывала жгучий стыд за своих родителей.