Сезон нежных чувств

Если бы не осталось воспоминаний, а кто-нибудь со стороны вдруг сообщил ему, что с ним в принципе возможны этакие вещи, как проскальзывание по утрам в комнату спящих девушек, стояние там на коленях перед кроватью, он бы ни за что не поверил, не захотел бы верить: навет, ей-богу, навет. Вот ерунда какая. Не идиот же он полный – творить этакие безрассудства? Ай-яй-яй! Надо же, точно, как отрезало. Слава тебе, господи!

12. Наглость беспредельная

Профессор Пахлеаниди любил принимать экзамен у каждого отдельного студента подолгу.

В студенческом эпосе это называлось «мотать кишки на лопату». Тополог Пахлеаниди очень любил мотать кишки на лопату. Поэтому, когда у очередного выпавшего из дверей кафедры, как из парной, Иванпопуло спросили: «Много намотал?», тот утер лоб и сплюнул:

– Все выдрал дочиста. И выгнал, зараза.

– На чём валит?

– На всём и всех подряд.

Не человек – бульдозер!

В час дня человек-бульдозер отправился на обед, а очередь на экзекуцию осталась его дожидаться, припав позвоночниками к стенкам коридора. К этому времени вся группа поголовно пребывала в самом угнетённом состоянии духа.

Бармин тоже начал нервничать из-за поезда. До семи вечера ещё далеко, но кто знает, как развернутся события по такой толкучке. Пахлеаниди вел допросы с изнурительным пристрастием, потом и кровью, как заправский следователь ЧК товарищ Петерс.

Может затянуть время и перенести сдачу назавтра, ему это запросто.

Подошла Грамм, встала рядом:

– Всё прочитал?

– Убей, не помню.

– Нет, я прочитала всё, но тоже ни черта не знаю, – она вдруг взялась поправлять ему галстук, облокотившись на грудь.

В обычно строгих её глазах при этом явилось столько нежности, по весу составляющей никак не меньше суммы всех прежних утрешних чувств, растраченных Барминым на прыжки лунного астронавта.

Заметив это, Колокольчик выпучила глаза:

– Ну, ни фига себе, Килограмм!

– Чего тебе, старче?

– Ну, ты даешь, Килограмм! Устраивает тут принародно пир во время чумы.

В аудиторию Бармин зашёл в самом дурном расположении духа. В худшем расположении находился только профессор Пахлеаниди.