Тропинка в дивный сад

Я тут стою. Хотя меня здесь нету.

Как нет собаки больше у попа.

Комендант одиночества

Комендант одиночества смотрит мои документы

и прошенье мое прозрачными пальцами мнет.

Молча ставит печать и глазищами цвета цемента

буравит сознанье и разовый пропуск дает.

Он ведет меня краем густого лесного массива,

а потом по тропе он подводит к застывшей реке.

Говорит: «Это здесь». Я сажусь на траву. Тут красиво.

Комендант исчезает с папкой бумажек в руке.

Медно-пламенный линь на меня из водицы взирает.

И восходит луна, законам театра верна.

А на том берегу в покосившемся старом сарае

мышь сгрызает в земле остатки гнилого зерна.

Комендант одиночества все это мне предоставил,

может, на день, может, на целую тысячу лет.

И деревья скрипят надо мной жестяными листами.

Луна застывает на всходе, желта, как омлет.

Комендант одиночества тихо вернулся в каптерку.

Он шлагбаум закрыл и крутой заварил кипяток.

Снял с себя сапоги и сырую стянул гимнастерку.

Выпил чаю покрепче, сидя лицом на восток.

Сегодня вороны…

Сегодня вороны не слишком крикливы

и белым цветком обозначился вьюн.

А узкие листья изогнутой ивы

повисли над озером. Лето. Июнь.

Наверное, мудр тот, кто это придумал,

кто сам не живет здесь, но помнит о нас.

Как троица, встали у леса три дуба.

Там был и четвертый, но высох, угас.

Кто ветки его карандашным огрызком

лишь только наметил, потом обломал…

Не страшно к нему подойти слишком близко.

Срок жизни любой возмутительно мал.

Кто нас охраняет с невидимой вышки?

Мы пленники разума, но без оков.

Мы даже не гости, а легкие вспышки,

как танец над садом ночных светляков.

Я тоже пылаю и крохотный свет мой

пока еще теплится в чьих-то руках.

Дойти до заката и встать до рассвета,

чтоб оба зрачка растворить в облаках.

Преподобная жуть

Преподобная жуть ослепительной жизни

снова ставит в тупик и авансы дает.

И надежда гудит в заскорузлой харизме,

от земли отрывается, как самолет.

Суть должна быть в руке. Мне предчувствия мало.

И об этом, увы, не расскажешь врачу.

Пока в круглый прицел меня смерть не поймала,

я, пришпиленный к небу, слова бормочу.

Время года – беда. Время суток – унынье,

что сменяется смехом, пока ты в строю.

Так случалось вовеки и присно, и ныне.

Можно ровно дышать и на самом краю.

Можно руки поднять и на них сядут птицы.