Тропинка в дивный сад

Храбры: «Мол, слыхали брехню»,

Затеют возню мельничата —

«Кому нынче спать на краю?»

«Но мельник, – что черт для монаха —

И тот ведь сточил коготок,

Спознавшись с такою девахой. —

На лопасть порты наволок!»

«Смотри, припозднившийся путник!

Минуй неприветливый Дом…

Помилуй мя, Святый Заступник! —

Лихое творится кругом».

«Размолот, по ветру развеян

Волшебный пшеничный завет…

И слова такого – Рассея —

Однажды окажется – нет».

«Двулик и крылат Люцифер твой,

Влачащий державный ярем!

И ты перемолешься жертвой,

Как все, что становится всем».

«Корявая, вросшая в землю,

Корнями сосущая глубь,

Яга, стерегущая мельню,

Распружила снежную крупь».

«А в звездах, как Мельничный короб

Задела рука седока, —

Средь хлябей небесных и хвороб,

Блесной расплескалась мука».

«И чудится: в вьюжеве, в вое,

В Рождественском хрусте снегов

Скрипит колесо золотое,

В леса отгоняя волков».

«Но тел вороненые тени

Кидаются в окон гробы.

На мельнице слышится пенье

И смех, и слова ворожбы…»

«И Дом тот, и мир этот – в Ад бы —

С душой керосиновых ламп…

Все полно предчувствием жатвы…»

Седлышко

Принесли из хибары седлышко.

Побежали кони, с утешностью

Неприрученною нежностью

Раздышаться – с мороза в теплышко.

Не наученные нежности,

Хлесткой правдой располосованы, —

Отшатнувшись в ладони снежные,

Расхлебали, что ало-солоно.

Расплескалась дешевой лампочкой

Жизнь, как будто она и нежита.

Неприкаянная, ай, нежность та

Трепыхалась у света бабочкой.

Кипарис и роза

В саду, где плакал и Гафиз —

Любили – и прощали,

Светился белый кипарис

В слезах моей печали…

Летели годы, как столбы

По радугам разлуки.

Но ты вернулся, и шипы

Тебе кололи руки.

Я розу бросила в овраг,

Где никли бересклеты,

В сорочью пустынь,

В жесткий мрак

На водах Сточной Леты…

Прошла зима, белым-бела,

Пургой по снежным висам,

И роза алым расцвела

Над мертвым кипарисом…

Ты слово дал,

Но слово – раб лазури и позора,

А роза падала на лап —

У верного Азора.

К душе притиснулась тоской

Кладбищенской ограды,

Я там, где сумрак и покой,

И жухлых листвиц смрады…

Но жив… но зол еще старик,

Азоркин… еле-еле,

И ливень льет за воротник

Моей несчастной Неле.