Диалоги снаружи и внутри

Первое

Это будет леген… подожди,

подожди… ДАРНО!

Он – как сорняк, заполонивший поле

моей, тобой возделанной, души.

Хочу швырнуть ему в лицо: «Доколе?!»,

а получается пролепетать: «Как жить?..»

Чему хочу учиться? Аппетита

к тому, что есть я и со мною есть —

из вежливости чуть, и так претит мне

доверием оказанная лесть

ему. А ты – отзывчив простодушно

на каждый и нечаянный молчок!

Как я ночами плакала в подушку,

как сердцу становилось горячо

и голове, все силившейся разом

всю душу выполоть, чтобы и след простыл

его побегов.

подсолнухом, веселым и простым

взросло. К тебе. Я тороплюсь с вокзала

на тротуара полосе цветы, цветы…

охапками. А мне недоставало

для одного

души

всей широты.

День Памяти в Болгарии

…И только море Черное шумит.

А мы в двенадцать замерли, молчали.

Пять дней болгарских было за плечами,

и на шестой день вдруг такой пиит!

От Христо Ботева – на памятнике павшим,

взор к небу поднимаете – и вот:

Кто за свободу дрался, мол, и умер даже,

тот никогда в народе не умрет.

Я замираю с мыслью о советско —

болгарских флотских силах, что давно

погибли тут, завидую, что детству

не моему столкнуться суждено

с такою былью прошлого… Едва ли

сейчас представить сходу я могу,

как три бойца так рано умирали

на этом живописном берегу.

«Здесь розы чтут, а маки не при деле…»

Здесь розы чтут, а маки не при деле,

в пыли, склонясь, алеют у дорог.

Так и душа моя в моем усталом теле

поникла, от разлуки на пределе…

О, поскорей отбыть болгарский срок!

Будь не в обиде, щедрая страна!

Спасибо за твое гостеприимство,

но не отвыкнуть: Родина – одна,

и, хоть немного времени для сна,

мой мальчик успевает мне присниться.

Здесь розы чтут, но маки мне, однако,

гораздо пышных запахов милей.

И вот, вроде провидческого знака,

растут, слезами черными накапав

из чашечек… Дороги же – к тебе.

Когда я Сольвейг

Когда я Сольвейг, воздух свеж и сиз,

колюч от лап пронзающих деревьев

и заштрихован – так, что только из

зверей кому возможно выйти к двери.

Когда я Сольвейг, чужды города

душе моей, оскалившейся дико,

прозрачной, как озерная вода,

и плачущей, как тает кубик льда,

от в соснах заблудившегося крика.

Когда я Сольвейг, голос твой дрожит,

дурной мой Пер, гонимый злой молвою.