Диалоги снаружи и внутри

И ожерелья хмурых окон

нелепый отражают сон:

сухой закон, года глухие,

по кухням – затяжной совет.

Из жизни дворники лихие

последний выметают свет.

А дождь уже со снегом дружен

и мертвый катится сезон,

и, как на праздник, отутюжен

лицо теряющий газон.

«Когда-нибудь, сорвав повязку с глаз…»

Когда-нибудь, сорвав повязку с глаз,

лишь оглянись! Там, в обмороке будней,

вся жизнь в огне безумных клятв и фраз

в круг вплетена, который наши судьбы

замкнули.

черта последняя) тоской мне горло сжала.

Отбросив два мешающих крыла,

ты эту нить, как зеркальце, держала.

Замри, прошу! В неведенье рука

пребыть должна.

Пусть вся в узлах, как в шрамах,

струится нить по лезвию стиха,—

я жив еще! И это как-то странно.

«Мой ангел нежный, не зови меня!..»

Мой ангел нежный, не зови меня!

Твое дыхание мне обжигает память

и, как мальчишку, выдыхает в ночь

в безумии отчаянья. Я знаю

неутоленный страх.

Уж лучше мне ослепнуть от желанья,

чем дать ему окрепнуть. О, молчи!

Мой ангел нежный, мы не видим сами,

каких глубин коснулись и каких

глубин коснулось прошлое. За нами,

как хвост змеи – забот влачится шелк.

Он нам мешает в пустоте вмещаться

и счастлив там, где высохли цветы,

где докричаться значит – задохнуться,

где нам нельзя по голосам узнать

границ и кто участники побега.

Он нам мешает сделать вдох один,

сорвать замки и выйти, выйти в небо,

и раствориться в нем, и прорасти

одной вселенной.

«До невесомости легка…»

до невесомости легка

невнятная пока

идет последняя строка

идет издалека

из детства

из чужой беды

из ранки у виска

из медом брызжущей среды

из мук черновика

идет непрошено как вор

как страх и как тоска

как неизбывный приговор

последняя строка

за ней молва

за ней зима

за ними пустота

и чтобы не сойти с ума

чуть в стороне мечта

еще ее дымится пульс

но полон рот песка

и спит, давно уткнувшись в пульт

смотритель маяка

и некому золу смести

с казенного листа

зажата молния в горсти

и дальше – немота

Старик

По ночам крошится воля – то пьяня, то леденя.

Засыпая память солью, жажда мучает меня.

С ней старик под руку бродит и не помнящий родства,

речь о будущем заводит просто так, из озорства.