Карьера Отпетова

Тебе хоть объясняй, хоть нет – все равно ни в чем не разберешься: у тебя весь мыслительный аппарат – одна извилина, и та прямая… Как ты еще умудряешься стихи ковырять – ума не приложу… Да такие и стихи… Ты, кроме как Хозяину воспевания преподносить, ни на что, пожалуй, и не способен… Да и те в лоб лепишь, и весь ты прямолинейный в своем услужении по причине распрямленной извилины… И живешь ты, как говорится, в буквальном смысле, схитрить половчей – и то не сумеешь, не говоря уже о том, чтобы складно соврать.

Да я бы при твоих коротких ногах сама себя бы переврала! А к тебе, значит, что у лжи короткие ноги, не относится, – я и при своих длинных в тыщу раз тебя завиралистей! И сколько ты, Афишкин, ни делай отвлеченное выражение лица – за версту видно, что это у тебя не от поэтичности натуры, а от прозаичности глупости. Ты ведь и не допрешь, что Кормилец наш приказал мне над тобой шефство взять и прямолобность твою хотя бы на зигзаги перековать, потому что вообще-то ты ему нравишься несокрушимой преданностью и желанием быть на него похожим – каждый дурак уже понял, почему ты свой обтянутый в клетку зад день ото дня округляешь, – нагуливаешь его под самого Отпетова. И он это твое «хобби» одобряет, потому что знает – до него тебе никогда и не дотянуться, однако усердие твое ценит… Он вообще такими людьми не разбрасывается и считает: если тебя малость отесать – и ты на что-нибудь сгодишься…

– Как же это может к человеку фамилия точно подходить – задумывается Афишкин, разглядывая Верова-Правдина, втягивающего Гланду в какой-то умственный разговор.

 – Это же надо, чтобы человек так преданно служил за одну зарплату… Хотя, если разобраться, – еще и из страха божьего и почитания чинов от верху до низу… Да он уже при одном произнесении слова «шеф» в обморок падает, даже если этот шеф – повар… Только зря их преподобие нам его все в пример тычут – и в послушании, и в трудолюбии, и в богобоязненности. По части последней меня уже не проведешь, я, если за должность свою двумя-тремя сверхмедовыми статьями заплатил, то он-то ведь живого человека за свою стрескал – продал начальничка самого непосредственного, можно сказать, и на корню, и не за понюх. Рисковал, конечно: раз в жизни, видать, только храбрости и набрался, зато всю жизнь и окупается. А то, что трудолюбием он нас превзошел, – так и то, небось, со страху, чтобы места не потерять.