Настигнутые коммунизмом. Роман

Жалко было того стройного, веселого парня, который утонул в этом толстом пропитанном недугом теле.

– По ночам страшно, – глаза Есипова застыли от воспоминания ночных кошмаров, – особенно. Проснусь посреди ночи – и все, так до утра и маюсь… – Его лицо наконец очнулось, он сказал тихо: – Ты не смейся. Не случайно тебе говорю. Когда вспомнил тебя, впервые стал засыпать спокойно. Вспомню – сразу снимается все.

Он грустно вздохнул, обиженно по-детски насупился. У Елисея не проходило ощущение, что он немного пьян, «под наркозом», как он когда-то в юности говаривал.

– Догадывался, что ты все знаешь. Вычислил. Случайности, они нанизываются. Помнишь, в коридоре столкнулись. А потом, уже после, через несколько лет, в метро пересеклись. О-о, я помню твой взгляд! Ты знал уже тогда. А главное – на выставке в этом, в Доме учителя, твою картину видел. Ты там людей наподобие грибов изобразил. Такие серые, ха-ха, как поганки, в небо тянутся, а ноги этакими грибницами в землю корнями уходят. Переплетаются, совокупляются, – прошипел зло Есипов.

 – Один черный, страшный – это я. – Он покачал головой. – Сходство я уловил. По этому сплетению и понял, что ты все знаешь. Да, мы крепко заплетены. Иной, думаешь, козявка, а копнешь его – и голова кругом пойдет… А один человек на картине, светлый такой, вырвался, помнишь, белым шлейфом в небо поднимается. Это ты… Я сразу понял. Ты еще тогда оторвался от этой слякоти. Может, если бы не я, и тебя бы затянуло? А, вместе с нами?..

Он смотрел долго на Елисея.

– Или другое.

Ты можешь мне сказать?.. Я запомнил, как твоя картина толкнула меня тогда. И сейчас – вспомню ее, и что-то отпускает внутри.

Елисей, конечно, помнил эту выставку. Единственную, куда удалось пристроить одну картину. И то благодаря чудаку из отборочной комиссии. Застал его в конце рабочего дня, когда все разбежались. Он не хотел смотреть, торопился, но потом глянул. Почти сразу сказал, что картины не пройдут, но он берется одну вывесить «контрабандой», как он выразился. И действительно, она появилась на второй день после открытия и провисела больше недели.

Верно и то, что Елисей писал ее, держа в сердце и Валерку, и всю дрянь и пакость, облепившую их, видимые и невидимые нити, которыми повязаны все.

– А если и я не задержусь здесь? – спросил Елисей. – Ты ведь рассчитываешь, что срок мой не мерян?

Есипов откинулся, рот его открылся, щеки, словно жабры у рыбы, раздувались и опадали. Наконец он выдохнул с шумом воздух, застрявший в горле.