За гвоздями в Европу

Чтобы избавиться от навязчивого Фимы, Чену Джу пришлось замаскировать все приблатненные жаргонизмы, а маты, от которых он так соблазнительно долго не хотелось избавляться, заменить генетическими менделёвинами, латинскими символами и буковками.

По всему выходило, что лучше бы анализатор никого не определял. Ещё лучше, если бы анализатор сгорел, запутавшись в сравнивании произведения Чена с заложенными в базе. Тогда бы это было прямым указанием на неповторимость ченовского творчества, и, стало быть, бывшим для самовосхваления автора гораздо ценнее.

Прошло время, и в Анализаторе плюсом замелькали другие известные личности, например: непьющий на охоте и рыбалке Пришвин, с удочками и ружьём, лёгкий на многокилометровые литпробежки Сегаль, серьезный своею фамилией, быстрый и не известный широкому кругу, круторогий исторический зверь—поскакун Лосев.

Пронесся Тянитолкай. Рожи его, направленные в разные стороны, неизвестны Чену. А тот скакун, между прочим, был Ильфо—Петровым.

Тут Чен Джу уже окончательно расстроился.

Он перестал пользоваться Анализатором вовсе. Это обидно: с классиками Чен узнакомился в хлам. А вот померяться на ринге Анализатора с новооткрывателями стилей – актуальных каждому для своего времени – антилитературным Палаником, подкожным зудилкой Кафкой, половым фантазером—затейщиком Набоковым, мальчиковатой троицей Селинджер—Брэдбери—Харпер Ли, карьерным мордобойцем Амаду, извращенцем и матершинником Уэлшем, ему явно не удастся. Тем более, Букеровская премия даже не подмигивала ему.

Не дозрел, видите ли.

Как такое можно сказать моложавому старичку?

Эффект чистописания

Завтра я начинаю парижскую книгу – бесформенную, нецензурную. От первого лица – ебать всё!

Генри Миллер.

Письмо от 24.08.1932

Продолжим нудить.

– Вырежь это и это! Вырежь всё и оставь только оглавления. Для книги этого будет достаточно, – сказал Вэточка Мокрецкий.

Он знаменитый журналист.

– Не—е—ет. Только не это. – Это Порфирий, сидя уже дома на эксклюзиве – на пеньке то есть.

Там есть строчки обо мне. – Порфирий обожает пиво, а на страницах его залейся! Остается найти способ материализации бумажного пива.

Что же происходит на самом деле? Может ли писатель объективно «защитить» свой проект?

Нет, не может.

Потому и объясняет как хочет, не отвечая за свои слова.

И не подвергает писанину математической экзекуции.

И не верит мамам, грязнящим тексты и наивно принимающих героинь Туземского за своих дочерей.