Балка. Здесь и там

Или дер? Один хер.

И рухнул внутрь фургона. Водила заржал.

– Патологоанатом он, – пояснил. – Юморист. Он культурный, но со смены только-только освободился, устал. Нижнеюжанские с палевскими в ночь месились, так у него работы было невпроворот. Поехали, подруга, с нами? У нас и спиртик есть, и денежек трошки…

Лидка брезгливо надула нижнюю губку и потрогала залепленный грязью борт. К запаху табака и бензина постепенно примешивался некий третий, сладко-ладанно-липкий.

– Хорошие вы ребята, – протянула она, – только компания у вас… э-э-э… слишком для меня тихая.

– Юмористка, – одобрительно качнул большой головой водила. – Да хули ж я знаю – кто. Тётка какая-то с четвёртого этажа. Сердце вроде прихватило. Сейчас многие так. Кого на разборках не раскатают, тот сам от сердца скопытится. Времена…

Но Лидка уже не слышала философских рассуждений тёртого жизнью и смертью водилы труповозки, хотя, возможно, они были интересны.

Четвёртый этаж – её этаж. И завелась в последние полгода на кухне, в пиалке с разными необходимыми мелочами, облатка с маленькими рубиново-красными горошинами нитроглицерина.

Лидка побежала быстрее своих ног, расшибла колено о крыльцо. Лифт не работал с седьмого ноября, поэтому она полезла вверх по бесконечной лестнице, захлёбываясь слезами, соплями, огромным, как космос, одиночеством. Мама. Единственный на весь этот космос человек, которому Лидка была нужна со всем прикладом. Единственный человек, ею же, Лидкой, легкомысленно убитый в ночь с пятницы на воскресенье.

До четвёртого этажа она доползла на четвереньках, оставив на щербатых ступенях клочья дефицитных колготок. Дверь была приоткрыта, а как же, никогда не запирают, если покойник в доме, и Лидка ударилась в неё руками и грудью, прямо так, не вставая с колен. Если бы у неё остался запас хоть на один вдох, она бы кричала в голос, выла…

За дверью, открывавшейся, как в любом порядочном советском доме, вовнутрь, стояла мама.

Держала у горла расходящийся воротник халата.

– Нинель Иосифовна, напротив… – всхлипнула она, прижав Лидкино лицо к халатному подолу. – Умерла Нинель Иосифовна, сердце… Меня просили опознать… Лидка, да что ж ты так напилась, а? Уже на четырёх костях домой приходишь. Стыдно же перед людьми… Что ж ты?.. Похороны во вторник…

– Я больше не буду, мама, – пробормотала Лидка в рыхлые и белые, со стрелочками варикозных сосудов, мамины колени. – Я же сама пришла. Я больше не буду.

Как отрезало.