По обе стороны от…

Мое потенциальное невозвращение являлось, в общем-то, проколом для самого Татаренкова, которому до пенсии оставалось менее четырех лет. Мол, не уследили, выпускали в гости, а человечек не вернулся. Неприятная ситуация, одним словом.

И вот товарищ Татаренков Валентин Никитович неуклюже пытался дать моему отъезду обратный ход. А, проще говоря, слегка меня шантажировал:

– Борис, дорогой мой, – приятным ровным баритоном вещал он. – Нам всё известно. Вы собираетесь остаться в Америке. Посему, я даю указание пограничникам в Шереметьево, чтоб вас не выпускали, прежде чем вы не выпишитесь, а также не снимитесь с воинского учета и не сдадите свой советский паспорт.

Были перечислены еще какие-то невыполнимые условия, без соблюдения которых граница для меня оставалась на замке. Я пытался блеять в ответ что-то неубедительное. Но он был волком в этом кабинете, а я овцой. И вели мы себя соответственно своим ролям. Мне стало как то не по себе. Резко и неумолимо захотелось срать.

Вызов, паспорт, виза, билеты на руках.

Полтора года ожидания, последние деньги, потраченные на осуществление мечты. Все рушилось в этом кабинете с суровым портретом Дзержинского на стене. Я сглатывал слюну, которой уже не было и сжимал плотно ягодицы.

Вышел я от Татаренкова абсолютно обескураженный, подавленный и тотально вспотевший. Я верил представителю власти, как маме родной. Я не научился еще им не верить.

Но, вы знаете, я ничего не стал предпринимать. Ничего. Просто сел в поезд и поехал в Москву.

Потом было суточное ожидание своего рейса на прохладном полу в переполненном Шереметьево, далее четырехчасовая очередь на регистрацию, еще час очередь на паспортный контроль.

И все это с той мыслью, что граница для меня ЗАКРЫТА!!!

Знобить меня перестало уже в абсолютно бесполезном для меня «дьюти фри».

Никуда Татаренков, конечно, не звонил.

Но я часто вспоминаю, что тогда, в его кабинете, не только угрозами и шантажом пытался меня уберечь от невозвращения начальник отдела виз и регистраций майор Татаренков.

– Борь, тебе все равно там не понравится. Ты вернешься, поверь мне, вернешься, – по отечески напутствовал меня улыбчивый чекист, прежде чем со мной попрощаться.

Тогда я воспринял те слова, как очередной хитрый ход коварного гэбешника. Мысленно ухмыльнулся, удивившись столь примитивной майорской уловке. Ну как может не понравится в Америке… Ну как…

С Татаренковым мы встретились через пару лет в том же кабинете, но уже совсем по другому поводу.