Ховальщина. Или приключения Булочки и его друзей

И ты его хоть обратной стороной вилки, ножей-то не давали, их вообще не давали, сами делали эти ножи, положишь гвоздь большой на трамвайные рельсы, трамвай пару раз туда-сюда по нему проедет, расплющит, потом остальное сам об асфальт доделаешь. Изолентой синей ручку обмотаешь, и вот тебе ножик. Хочешь масло им мажь, хочешь в дерево втыкай. Вещь полезная. А то вилкой алюминиевой мажь, не мажь. Или стороной ее обратной, где олимпийский мишка выпукло улыбается тебе, подмигивает, ну что, спортсмен, размазал масло. Размазал, как же! Гнется вилка о кубик, и все тут.

А приятель, у него ножика не было тоже, он из столовой так и пошел, в руке кусок хлеба держит, а на нем кубик масла. А зачем он с собой масло потащил из столовой. Масло зачем? Да у него это, ящерица в тумбочке жила, ручная. Он ее как в начале смены поймал, так потом всю дорогу этим маслом и кормил. Она у него очень масло любила. Сливочное. Языком своим длинным, как в «Мире животных», и уже смотришь, кусочек отхватила. Еще Дедушка говорил, что самая вкусная земляника, та, которую ящерица надкусила. А земляника здесь причем? Да так, просто у ящерицы губа не дура, ей можно верить. А приятель не дошел до корпуса своего, решил по пути наведаться. Где настил деревянный с дырками. Руку держал вытянутой, чтоб равнее кусок хлеба лежал, да не углядел, видно, или отвлекся. Упал кубик на пол. А он когда поворачиваться стал, чтоб поудобней на корточках устроиться, чтоб не накапать мимо и точно в цель, чтоб сразу бульком знакомым отозвалась дыра темная в тишине тихого часа, облегчением на волю отпуская заблудшего по случаю такому пионера терпеливого от нетерпения торопящегося, на доски старые под влагой размякшие, графитным цветом рельеф проявляя, куда упереться, в какую гладь шлифованную вашу, доски староструганные, сандаликом голубеньким в дырочку ступить неуверенно. Бой барабанов в минуту тишины раздайся и смолкни, застынь ужасом тихим в глазах зеленых оттенка коричневого, прояви терпение перед незадачей такой коварной, скользит масло по поверхности, по любой скользит проклятое, а под подошвой нашей тем более. Спасся, проявил реакцию отменную приятель мой лагерный, мог ведь совсем за так пропасть в жерле всепоглощающем, по горлышко уйти в проклятую, но успел, только одна нога утопла, Ахилес подмосковный, не дать не взять. Идет себе по дороге, приволакивая: один сандалик как сандалик, а другой, да что там смотреть, и так по запаху все ясно.

Зато у этих туалетов имелось одно неоспоримое преимущество.