Подробности

Привыкает глаз

сверять происходящее по звёздам,

по их отметинам в заснеженном лесу —

опять упала – видимо, замёрзла,

став лишней, как соломинка в глазу,

что портит зрение, но выглядит серьёзно,

как и положено, наверно, наверху.

Неведомо откуда долетает

застрявшее в безвременьи ку-ку.

И лес, уснув под снегом, продлевает

звучание – куда-то меж ветвей.

Должно быть к звёздам, что ещё на небе.

И, до весны заснувший, соловей

досматривает сны о белом хлебе.

    Январь 9 2013 г.

«Кошки все разбрелись и их следы…»

Кошки все разбрелись и их следы,

сгинув под снегом, только хранят молчанье

о пребывании оных. Теперь воды

будет достаточно, чтобы залить страданье,

когда растает, но не сейчас, теперь!

Не в это время. Как не сказать, пейзаже.

Смятое снегом утро, к числу потерь

лишь добавляет снега, что сверху ляжет.

    Январь 10 2013 г.

«Я расплатился на почте за телефон…»

Коль жизнь есть дар – то будней не бывает.

    Пётр Вайль

Я расплатился на почте за телефон,

за разговор с другой половиной света.

С той частью суши, где над столом плафон

помнит лицо хозяина. Жжёт предметы

жёлтым свечением. А на траве дрова,

т. е. – обрубки жизни. Лицо за дверью —

точно в старинной раме. И все слова

переместились в трубку и стали тенью.

Как бы ещё живые, но этот грех —

преодолим со временем.

в произношении. Из-за земных помех,

радиоволны гибнут – на самом деле,

где-то уже за дверью, на полпути,

за полцены по льготе – такая малость,

чтоб попрощаться с жизнью. И не спасти

парой банальных слов то, что осталось.

Даже не вымолвить. Чтоб не сойти с ума,

перебираю в памяти дни недели

с нашей последней встречи – тогда луна

не поднималась выше ближайшей ели,

т. е. висела прямо под потолком,

перебивая свет над столом плафона,

что округляет жизнь за твоим окном

до колеса стола, до размеров дома

в той части света… От почты иду домой,

где пересчёт потерь и холодный ужин.

В радиоволнах застывший земной покой —

без продолжения. И без любви, к тому же.

    Январь 10 2013 г.

«В моих словах уже не боль, но звук…»

В моих словах уже не боль, но звук

отставшего от жизни очевидца.