Садово-парковый пейзаж

И это может только сниться… Сниться.

    Сентябрь 17 2012 г.

Из писем к…

Как в средней школе тянется урок,

тянулись дни. Я выходил из дома,

стараясь, покидая свой мирок,

не попадаться на глаза знакомым —

так износился мой домашний вид

с костюмом вместе и рубашкой в клетку —

от клетки так порой в глазах рябит,

что хочется сменить её разметку

на тонкую полоску, но листы

в тетради тоже с клетчатым рисунком.

И даже если по утрам чисты —

напоминают о тюрьме, как будто,

в которую попал… Который год

крою словарь, надеясь на победу

в борьбе с бумагой, но, увы, исход

словесной битвы даже мне не ведом.

Я будто бы на волю отпустил

всех голубей почтовых, но в конверте

не письма о любви – печаль вложил,

надеясь в тайне, что не все мы смертны,

и кто-нибудь прочтёт тетрадный лист…

Туда, вослед, за голубиной почтой

дойдёт не голос даже – только свист,

размноженный в тетради многоточьем.

И может быть тогда, средь облаков,

где обитает разве только ветер,

«запутавшись в скоплении стихов,

я тень знакомую мне встречу»…

    Сентябрь 19 2012 г.

«Я ехал за город, к друзьям, на выходной…»

Гости съезжались на дачу.

    А. С. Пушкин.

Я ехал за город, к друзьям, на выходной.

Как будто бы погода обещала

хороший день. И никакой другой

приличной мысли не было с начала

моей поездки. Я смотрел в окно —

пейзаж знакомый, но немного разный

в любое время суток, как кино,

что узнаёшь по сокровенным фразам.

Из репродуктора какой-то баритон

уныло напевал про вечер в мае —

любимая, такая же, как он,

была несчастна… Часто прерываем

сюжет был объявленьями в пути —

короткими и рваными. Дорога

определяет, видимо, пунктир

словесной массы в поезде, с порога

в котором место есть всему на свете,

включая о великом разговор,

и о сгоревшей к завтраку котлете.

Я вышел в тамбур покурить, пока

ещё не запретили это делать

в общественных местах, пока рука

держать способна сигарету смело,

не опасаясь форменных подруг,

что ходят по две, видимо, от страха

попасть впросак за эту ерунду —

и месс влажней под кителем рубаха.

Я докурил. Мой силуэт в окне

терялся в дыме, мной же окрылённым

в означенном пространстве на земле

и становился призрачно-вагонным,

как разговор с соседом по душам…

На станции опять сменились люди,

заняв вокруг свободные места,

всё замостив, как в миске жирный студень.