Дмитрий. Русский роман

Образ, который он желал сохранить в памяти, сделался идеальным, но чувства его были реальны, и он берег это эфемерное сокровище, эту смесь памяти и воображения, служившую утешением его печалей и его надеждой. По мере того, как хрупкое дитя с нежным голосом постепенно превращалось в статного басистого юношу, другие чувства, возможно, не столь глубокие, но более бурные, зарождались в его груди. Самый ранний порыв юношеского сердца у женщины, созданной лишь для тихих радостей семейной жизни, состоит в том, чтобы следовать за своими влечениями, другой мотив или более сильное влияние редко противодействует этому первому и самому сладкому порыву.

Мужчине же, рожденному для более обширных сфер деятельности, приходится выдерживать натиск противоборствующих страстей, «шок битвы и бури судьбы», его побуждают к действию другие мотивы, внешние впечатления вибрируют на родственной струне в его груди, патриотизм, героические подвиги, величие и размах человеческой жизни разжигают его душу и захватывают его чувства, и легкий трепет нежности едва ощущается среди гордой зыби славы и честолюбия. Это случилось и с юным Ослоковым. Настоятелем его монастыря был выдающийся поляк, который, не найдя воплощения своим честолюбивым помыслам и поддержки монарха, покинутый всеми друзьями, в порыве внезапного негодования устремился в монастырь, скорее с целью укрыться от мерзостей жизни, нежели в надежде на счастье. Однако покой тела вовсе не означает покоя для разума; его мятущийся и неутомимый дух не был сломлен, тогда как вся его энергия могла быть употреблена лишь в узком пространстве затворнической жизни. Он жаждал обрести утешение в религии, но религия распространяет свое чистое и священное влияние лишь на тех, кто ищет его со смиренным сердцем и покаянием. Ежедневные службы, ночные бдения утомили его или приелись, в его сердце не было счастья, и надежда, его частый заменитель, отказывалась жить во мраке вечного заточения. Именно в этот период, когда в нем угасла всякая радость, когда оцепенение отчаяния, казалось, притупило все способности его души, его внимание впервые привлекли доброжелательный взгляд и сияющая улыбка юного Ослокова. Настоятель, внутренне содрогавшийся от неподвижных взглядов, монотонных голосов и неизменных движений монахов, ощутил облегчение, граничащее с удовольствием, в разговорах с полным жизни Ослоковым, чей прирожденный энтузиазм даже вечное однообразие затворнической жизни неспособно было искоренить или обуздать.