The Bestелесность

За вредность, за недовыверенность.

За руку брал – круговертью неслось естество,

Ночь в животе розовела в разрывах звёздных…

Эту – любил, как не смел бы – себя самого;

Так, как не женщину любят, но воздух;

Так, что неведомой, жгуче-пунцовою силою,

Пальцы из разу в раз наливались, пульсируя,

Искру свиданья на нить судьбы нанизав

В полусвятом упоении опьянелом.

Так он любил – каждой клеточкой, всяким нервом,

Так, что ему и небо не было небом,

Если не отражалось в её глазах.

Так он любил – как, сказать по правде, не велено;

Так, как вовек человечьей не выразишь мимикой…

Только она не верила.

Дескать – доказывай, миленький.

Тот горячился. Речи любовные гречневою

Кашей горчили в нёбо, с слюною смешиваясь…

Ими давился он. Сплёвывал полупрожёванными.

Скручивался кручиной нерассекреченною,

Милую клял за смышлёную полунасмешливость,

Нежно, ненужно – жалеем чужими жёнами.

Лживо иль живо жалеем чьими-то вдовами,

Жизнью швыряем по графику функции синуса —

Пил валидол он, захлёбывался доводами:

Доказать силился.

Силился-силился, плюнул… Да сгрёб в объятия

Счастье своё, неизбывное, как проклятие.

Сгрёб и прижал к ревущей в груди круговерти

Злую свою, свою вредную-в-мятой-майке.

Так, что она начала немножко верить. И

Сразу с чего-то

стала

немножко

маленькой.

Так, что сквозь небо

в глазах её – эка невидаль! —

Сразу откуда-то глянула дерзкая детскость,

Так, что затихли все эти лишние «дескать»…

Странно: в окне расцвело

такое же

небо.

Сорванец

Под небом задремать мечтал бы каждый…

Моя постель – опавшая листва.

Я сорванец, в котором жив пока что

Всесильный дух святого озорства!..

Лежу в саду, волненьем трав овеянный

Да тишью ласковой, чей сумрак так знаком;

Пред сладким сном, своим созвездьям вверенный,

Их упиваюсь сладким молоком.

Я сорванец. Устав от пыльных комнат,

От духоты рутинных стен устав,

Дышу. Пока опекой ночь покоит

И сахар звёзд мерцает на устах;

Покуда вечностью, на семь часов помноженной,

Истома благостная плоть не начинит…

Коль вдруг очнусь – ещё впотьмах, встревоженный, —

Зажгу Луны спасительный ночник

И снова – в сон.

Умру, чтобы воскреснуть на заре:

Её хлебнуть трепещущими жабрами

И раствориться в жидком янтаре

Восхода, раззадоренного зарева,

Которого никто не опроверг…

Лежу в саду с закрытыми глазами.