«Идите и проповедуйте!»

* * *

Мысль позвать Прокулу пришла в голову и тут же исчезла, и даже оставила после себя некоторую растерянность: «Сначала поговорю сам, не стоит сейчас впутывать жену».

Лонгин вошел, чётко отбивая шаг и стуча подкованными калигами по мраморному полу. Он вскинул руку и крикнул:

– Слава цезарю! Слава императору! Слава его наместнику Понтию Пилату!

– Ну, ну, хватит приветствий, – проговорил Пилат и, к удивлению секретаря, встал, обнял Лонгина за плечи.

– Ну, старый вояка, рассказывай, что ты там проповедуешь в Иерусалиме? Я мог бы послать соглядатаев, и они бы мне в точности донесли твои слова, но я хочу услышать от тебя самого.

– Благодарю за честь, – проговорил Лонгин. – Благодарю за честь, – повторил он наконец, располагаясь в поданном секретарём кресле.

– Мне поспешили донести, и хочешь знать, что? – И глаза Пилата сверкнули.

Лонгин подумал, что дурное предчувствие не обмануло его.

– Хочешь знать, что? – опять сверкнул глазами Пилат.

– Естественно, хочу.

 – Лонгин встал и стукнул каблуками.

– Кайафа прислал мне донесение, что ты, центурион армии императора Тиберия, распространяешь слухи, что Тот, Распятый на кресте, как там Его?.. Воскрес?

И так как Лонгин хранил молчание, Пилат повторил:

– Возможно ли, чтобы ты, гражданин Рима, верил в такие небылицы?

Тут Пилат замолчал и вцепился глазами в Лонгина. Но тот спокойно выдержал взгляд.

– Ты помнишь, что ещё тогда, после распятия, приказал тебе и твоим воинам не обсуждать увиденного и не распространять небылицы.

Сам подумай, что ты несёшь: кто-то сошёл с неба и вошёл в гробницу, и камень отвалился сам собой, а потом… Нет, – прервал себя Пилат, – сам только на минуту задумайся: возможно ли, чтобы ты, римский центурион, бездумно повторял басни, которые ходят среди варваров?

Лонгин покраснел. Упрёки и обвинение его в глупости и легковерии были неприятны.

– Я, – сказал Лонгин и сделал ударение на «я», – я не повторял. Я говорил только одно: «Истинно Он – Сын Божий», потому что я видел, как Он умирал, слышал Его слова, видел Его лицо.

Он не был похож на человека, так люди себя не ведут, так люди на кресте не выглядят. Мне ли не знать, как умирает человек? Даже после казни мы видели не обычное лицо. Это был спокойный и величественный лик небожителя, которому открыто то, что нам не дано знать. И это читалось на Его лице так же ясно, как то, что я сейчас вижу, что ты сердишься.