В мире событий и страстей

– Во, ё… – Саша выпрямился, посмотрел на Петровского: – И так вот…

Олег расстегнул на убитом пальто и пиджак, сунул руку во внутренний карман, еще теплый.

– Документов нет.

– Мы с ним в первые дни у костра сидели, – говорил Саша. – Он на Профсоюзной живет… Жил.

И все иное было на этом страшном белом свете уже без нее.

Десятка два парней неровным строем тяжело шлепали по мостовой, и кто-то спрашивал:

– Гриш, а на кой… ты эту железку с собой тащишь?

Парень смотрел на девушку в белой куртке, распластавшуюся на асфальте, сжимал в руке короткий арматурный прут и говорил:

– Ну, так, на память.

Мне его на Тверской дали. Может, я буду внукам рассказывать, как Ельцина и демократию защищал.

Высокий моложавый генерал в полевой куртке и сапогах ходил быстрыми нескладными шагами по стриженой траве стадиона, вглядывался в лица схваченных баррикадников, свирепел от их ненависти к себе, от одной мысли, что вот есть они такие, сами для себя все решающие, выхватывал из шеренги одного за другим и приказывал увести.

Смотрел, как уводили их к белеющему в темноте бетонному забору и брезгливо отворачивался, ожидая треск автоматной очереди. Увидит ли он потом, через много лет, угасающим своим разумом те полные ненависти глаза? Кто знает…

Два армейских газика подкатили к подъезду. Из первого выскочила охрана. Из второго вылез грузный военный в шинели. Из окна раздались крики. Военный остановился, посмотрел наверх, на зарево пожара под темнеющим небом, приказал коренастому подполковнику:

– Давай сюда ночью с пяток машин и черные мешки.

И все с первых этажей к утру убрать.

– А сколько мешков?

– Ты чего? Ё… Я-то откуда знаю?

– Можно баржу подогнать с Южного порта.

– Это – твое дело. Только, чтоб через сутки ничего тут не было.

– Лучше бы сжечь, – сказал подполковник. – Бензину на первые этажи, да и всё.

– На кой? – не понял грузный военный.

– Может, тогда и сойдет.

– Чего? А кого боишься? Ты чего думаешь?.

. Во, ё…

И стояли по окрестным улицам зеваки и глазели на медленно разрастающееся зарево пожара.

И выродки рода человечьего радовались людской боли, страданиям и смертям.

И то ли казалось, то ли вправду было: странные люди приплясывали на мостовой и вскидывали руки к пламенеющему над Москвой небу.

И стояли на пресненских улицах люди, притихшие и печальные, и смотрели, как лютовал пожар, как огонь выбился из оконных проемов и заскользил по стенам.