Дартс

Любовь?

– Смерть.

– Какая сторона тебя интересует? Кладбище? Разложение? Готика?

– Взаимодействие, – отвечаю сквозь смех.

– С чем?

– С жизнью. Когда они встречаются, происходит реакция.

– И что же дальше?

– Пока известны только слагаемые и их валентности.

– Ищешь во всем формулу?

– Чем еще заниматься страшненькому ботанику без личной жизни?

Останавливаемся на светофоре. Герман снимает солнечные очки и просит убрать их в бардачок, когда же мои пальцы касаются дужек, сжимает мое запястье и «гравирует» на ухо – если бы слова были материальны, то оставили бы на мне печатный оттиск.

– Нельзя бросать себе такие приговоры.

– Не твое дело.

– Не могу поверить, что в шестидесяти килограммах может уместиться столько дерзости.

Возвращает руку на руль, сигнал переключается на зеленый. На следующем повороте он останавливает машину.

– До моего дома отсюда пятнадцать минут пешком.

– Дойдешь.

– Я, было, решил, что ты – особенный. Всю жизнь меня никто… С мной никто так не разговаривал.

Ты будто… принял мой способ… общения. А теперь… Неужели я тебя оскорбил?

– Дима, меня невозможно оскорбить. А тебе стоит расширить круг знакомых, тогда ты рано или поздно встретишь людей, которые будут тебя принимать. В этом нет ничего сверхъестественного. Теперь тебе пора.

– Один вопрос?

– Один.

– Почему ты ко мне подошел?

Герман бледнеет, отбивая неизвестный ритм по рулю.

– Неуместный вопрос… Для меня ты тоже особенный. Действительно хочешь это знать?

– Хочу.

– Ладно, Дима в красных подтяжках. Мне показалось, что ты из моей лиги.

– Из твоей лиги?

– Думай, ученый.

Голова делает круг вокруг своей оси, или ось поворачивается на триста шестьдесят градусов? Этот Герман – гей!

– Вот, запомни, как чувствуют себя люди, когда им говорят правду, к которой они не готовы. Тебе пора.

– Постой!

– Что?

– А мы можем просто общаться?

– Ты не представляешь, кто я такой. Просто не получится, Дима.

Где мой сарказм? Где мое острословие? Где я? Меня нет.

Есть только солнце, подсвечивающее напористые облака. Все остальное размыто по лазурному небу. Рядом с Германом, в беспредельной тишине боюсь пошевелиться – с трудом смотрю на него – он бесшумно смеется.

– Я решил, что ты в меня влюблен. Ты так выразительно побледнел во время рукопожатия. Все, хватит – вдруг обрывает он сам себя.

Бросаю вызывающий взгляд, но Герман только смеется и закуривает сигарету.

3

Уходить надо красиво.