Теорема о неполноте

Тебя прибивали гвоздями за ладони к кресту?

В: А что, без этого нельзя?

Н: Нет.

В: Так что, значит, шансов нет?

Н: Чепуха, ты же человек! Хотя тогда ты считал, что произошёл от обезьяны, и поэтому тебе всё позволено.

Вот оно!!! Наташа опять читает его мысли! А что, если спросить её о сне, который приснился ему прошлой ночью?

«А ты разбираешься в снах?» – напечатал он.

Н: Рассазывай.

Варламов отпечатал в текстбоксе краткое содержание своего сна с лодкой и водохранилищем. Некоторое время ничего не происходило.

Потом появилась строчка:

Н: Ты ломал лодку? Ты видел свою кровь?

В: Да

Н: Тебе грозила смерть?

В: Да

Н: Ты спасся?

Странно, Наташа переспрашивает содержание его сообщения короткими фразами.

В: Да, спасся.

На экране стали появляться слова. Медленно, буква за буквой

Н: Твой шанс – в этом сне. Ты сломал лодку, свою замкнутую систему, ты избавился от части своей изолированной системы. Ты спасся благодаря этому.

«Что я должен делать?» – напечатал Варламов.

На экране высветилось: «Наташа оффлайн»

Глава 5

Осваивая тему любви в своей жизни, Замошкин в конце концов подцепил сначала гонорею, потом какой-то грибок, который не брал ни один антибиотик, а в конце вообще попал в больницу с непонятным диагнозом. Когда Варламов недавно навестил его там, Замошкин вдруг затрясся, как осиновый лист на ветру, и на его губах показалась зеленоватая пена.

А, ведь, и у него сначала было совсем по-другому. Сколько воды утекло с тех пор!.

. Была худенькая девушка с голубыми глазами, которую звали Света. С ней Замошкин дошёл аж до того, что обсуждал, какой торшер покупать в их коммунальную комнату, которая досталась ему после размена родительской квартиры. Решили они тогда, что покупать нужно торшер с баром. Но потом были смотрины, и Замошкин сильно не понравился светиной маме, которая работала завхозом в музыкальном училище. Совсем немного вечеров понадобилось музыкальной завхозше, чтобы за задушевными женскими разговорами убедить дочь в том, что она достойна лучшей судьбы.

…Света стояла, опустивши голубые глазки долу, нервно теребила тонкий поясок белого платья, а с неба слепило глаза первое весеннее солнышко. Замошкину тогда больше всего на свете хотелось прижать её к себе и больше никогда не отпускать. Но он не делал этого, потому что чувствовал, нет, просто знал, что сейчас, вот прямо сейчас, случится что-то совсем плохое, что эта девочка уже чужая, бесконечно чужая.