Пластилиновая пуля. Повести

– Спасибо! – поблагодарил его Туманов и спросил: – Ещё что-нибудь известно?

– Нет, – коротко ответил следователь.

Алексей Игоревич немного помешкал, но всё же пришёл к выводу, что сейчас приставать с вопросами нет смысла. Уместным в настоящий момент был лишь один вопрос, который он и задал:

– Я могу идти?

– Да, конечно! Не забудьте о моей просьбе. И ещё кое о чём хочу вас попросить.

– Я слушаю.

– Не обсуждайте эту тему ни с кем, кроме меня.

Алексей почувствовал себя неловко.

– Ни с друзьями, ни с родственниками? – спросил он, опустив глаза.

Маркелов усмехнулся.

– Давайте условимся, что на ближайшее время ваш единственный друг и родственник – это я.

– Мне будет трудно представить, – сказал Алексей Игоревич, тоже не удержавшись от улыбки.

– Ничего, вы справитесь. Ради спасения дочери преодолеете и эту тяготу.

На обратном пути, расположившись на заднем сидении своего лимузина, Туманов лихорадочно размышлял, как ему быть. С одной стороны, он обещал Смирнову держать его в курсе всех новостей.

С другой – следователь просил не разглашать информацию. А если уж отнестись к просьбе Маркелова со всей дотошностью, то Вадима можно было бы даже внести в список подозреваемых. Алексей Игоревич тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет, не надо доводить дело до абсурда. А то ведь так не долго уподобиться Павлику Морозову.

* * *

Катя сидела на кровати, обняв руками колени. На душе было тоскливо и тревожно. Агрессивная реакция Любахи на её слова при последней встрече ясно показала, что здесь у девочки нет и не может быть друзей.

Она одна, абсолютно одна в окружении врагов. Какое-то время Катя обманывала себя, вообразив, что между нею и её надзирательницей протянулась ниточка взаимопонимания. Этот самообман в немалой степени помогал ей продержаться в тяжёлой психологической обстановке. Теперь, потеряв последнюю опору, девочка была на грани нервного срыва. Знакомый скрип тяжёлой двери заставил её замереть от страха.

В комнату вошла Любаха. Вопреки опасениям девочки, выглядела она вовсе не агрессивной, даже напротив – немного смущённой.

– Тут такое дело, Катюха… – сказала женщина, не глядя на Катю. – Похоже, твоего папашу решили встряхнуть.

– Что?! – воскликнула Катя, забыв про свои страхи. – Люба, о чём ты говоришь?

– Понимаешь, сегодня мне дали диктофон, в который я должна была кричать так, словно из меня жилы тянут.

– Зачем?

– Сама догадаться не можешь? – Люба наконец-то посмотрела Кате в глаза.