Жемчужница и песчинка

Но тише, ш – ш, наденем маски…

Храни серебряный секрет

И шелест, шорох, шепот сказки…

Я не нарушу свой обет,

Клянусь молчанием созвездий,

Клянусь серебряной луной,

Шампанским, шоколадом, Шеззи,

Шираито и тишиной, —

Я буду жить в обьятьях эльфа,

И смех, и гнев людской презрев!

Рок, случай, знак, оракул в Дельфах,

Семерка, тройка, дама треф.

* * *

Когда ты ушел, над разливом души

Пронесся ли вопль, иль аккорд многогласный

Страстей раздирающих, мыслей больших

И малых надежд, и страданий напрасных.

Пронзительной нотой всех выше взвилась

Обида и ненависть, режущий звук.

За ними презренье: «Дерзайте, мой князь,

На приступ! На птичник! Смелее, мой друг!»

А в среднем регистре – насмешки мелизм,

А в нижнем – унылого смысла сарказм.

Ну что ж, Мессалина, давайте без тризн.

Давайте забудем, что значит оргазм.

А в контроктаве, как пение гор,

Как рокот ночной, прозвучал приговор:

«Сказали мне, что та дорога меня приведет

к океану смерти,

И я с полпути повернул обратно. С тех пор

все тянутся предо мною кривые, глухие,

окраинные проселки».

Вот стихи, которыми я больше всего в жизни горжусь. Они сделаны из писем Франца Кафки к своей возлюбленной, Милене Есенской. Только я пишу наоборот, от женщины к мужчине.

Милена – К.

Твоя рука

покоится в моей руке.

Так будет до тех пор,

пока ее ты не отнимешь.

Как мне ответить

на твой вопрос?

Ведь не в письме же?

И не в стихах?

Вот если мы

(А в небесах гудит,

как исполинский колокол:

«Тебя он не оставит».

А в двух – трех комнатах,

и ко всему – в ушах

звенит другой, поменьше, колокольчик:

«Он не с тобой. Его здесь нет.

Он не с тобой».

А я люблю – но не тебя, гораздо больше:

Тобой дарованное бытие.

И лишь одной возможности в нем нет:

непостижимо – но ее здесь нет:

возможности того, что ты сейчас

войдешь и будешь здесь), —

вот если вскоре

увидимся мы в Вене, —

нет, не в Вене, а в Праге, нет, не там,

а в Братиславе, —

нет, – конечно, в Вене,

увидимся, то я наверняка

тебе скажу.