Гостиница тринадцати повешенных

Разве что для безупречного исполнения взятой на себя обязанности я постарался как можно лучше развить в себе те физические силы, которыми наградила меня природа…

– Смею надеяться, сударь, вы не сочтете меня нескромным, если спрошу, что же за обязанность вы на себя взяли?

– Нисколько, сударь! Я решил стать охотником на негодяев!

– Охотником на негодяев! А что… действительно похвальное занятие! Вот только…

– Да?

Фирмен Лапрад улыбнулся.

– Дичь эта так низка по сути своей, – продолжал он, – что можно подумать…

– Что охотнику и не надобно выказывать особенных способностей? Вы правы, сударь: по большей части, мне стоит только прикрикнуть, как эти негодяи разбегаются.

– Совершенно справедливо, сударь.

Пока кучер кое-как исправлял поврежденную сбрую, а барон с помощью Антенора де Ла Пивардьера укладывал багаж в карету, Жан Фише, слуга Паскаля Симеони, отправился за лошадьми, оставленными за утесом, шагах в двухстах или трехстах от того места.

– В дорогу! В дорогу! – прокричал барон.

Но усадив жену, племянника и Ла Пивардьера – он обязан был оказать тому эту любезность, – он уже собирался сесть сам, как вдруг остановился.

– Ах! Черт возьми! – вскричал барон де Ферье, ударив себя по лбу. – Мы и не подумали!..

– О чем, сударь? – вопросили несколько голосов.

– Да о вашей издохшей лошади, господин де Ла Пивардьер… невинной причине всей этой катастрофы… Она все еще лежит поперек дороги…

– Действительно! – воскликнул Антенор, выскакивая из кареты. – Клянусь вечным спасением, я не решусь проехать через труп моего старого друга, Таро!

– Так дело лишь в этом? – промолвил Паскаль Симеони.

И обращаясь к своему слуге, он добавил, указав на лошадь:

– Поди убери!

– Слушаюсь, господин, – только и сказал Жан Фише.

В четыре прыжка он очутился перед старым Таро и, схватив его в охапку, без видимых усилий стащил в ров.

– Каков господин, таков и слуга! – вскричал пораженный барон.

Слуга запрыгнул в седло, и, сопровождаемая двумя всадниками, карета отправилась в путь.

Тогда, и только тогда, два-три легкораненых Босоногих, – но которые благоразумно прикидывались мертвыми, – осмелились приподнять головы и оглядеться. Карета едва уже виднелась вдали.