Гостиница тринадцати повешенных

Постараюсь обе выполнить честно и свято!

Паскаль Симеони и графиня де Шале сошли в гостиную, куда не замедлил явиться предупрежденный слугой Антенор де Ла Пивардьер, дабы засвидетельствовать свое почтение благородной и любезной хозяйке замка, по чьей милости он оказался избавленным от необходимости идти в Париж пешком.

Пользуясь минутой, когда барон и Фирмен Лапрад изъявляли благодарность первому своему защитнику, Паскаль Симеони приблизился к молодой баронессе и тихо промолвил:

– Желаете, чтобы я был вашим другом, сударыня?

Она вздрогнула и, не поднимая глаз, прошептала:

– О, да.

– Вы, кажется, несчастны?

– Очень!

– Мы еще увидимся, не сомневайтесь.

– Спасибо. Я буду о вас вспоминать.

Десятью минутами позже Паскаль Симеони, его слуга Жан Фише и господин Антенор де Ла Пивардьер уже мчались по дороге на Париж.

Глава VI

Объявление войны

Тот, кто последовал бы за вышедшей из зала Шале женщиной в маске, увидел, как та, сопровождаемая своими необычными спутниками, или скорее слугами, двумя карликами, быстрым шагом дошла до ожидавшего ее на некотором отдалении от замка, в тихом месте, экипажа, совершенно особенной формы, невиданной в то время во Франции, и до сего времени встречающийся весьма редко.

Это была русская тройка. Кучер, лицо которого было наполовину скрыто поднятым воротником мехового тулупа, сидел на облучке. В кибитке находилась молодая девушка, которая при виде дамы поспешила спрыгнуть на землю и бросилась к ней навстречу.

– Ну как, барыня, получилось?

Женщина в маске с сомнением пожала плечами.

– Почем мне знать! – воскликнула она. – Эти француженки не умеют любить ни своих любовников, ни своих сыновей.

– Следовательно, графиня ничего не обещала?

– Ничего! Но я и не слишком настаивала. Это только пробудило бы в ней подозрения… Но я, – она холодно улыбнулась, – пообщалась при ней с Домовым.

– Ах! И он сказал…

– То же, что и вчера. Рубин поглотил бриллиант. Теперь, если графиня не поймет… если не захочет пойти против судьбы вместе со мной… тем хуже для нее… и для него! Ладно, поехали!

– Позвольте, Татьяна Михайловна, ваши ножки мокрые от снега…

– Ничего, ничего, я их согрею в Париже.

Катя, камеристка, накинула медвежью шкуру на колени Татьяны, своей госпожи.