Движение литературы. Том II

/ Повязав лицо платочком клетчатым, / ковыляя на сухих ногах, / прополола грядку с луком репчатым / и лукошки прибрала в сенях». После других предсмертных забот бабушки – о семье, о живности – «и взирал на бабушку с почтением / хмурый Спас из темного угла. / Бабушка вздохнула с облегчением – / и спокойно к ночи отошла…» Опять-таки у Виктора Лапшина «благополучная» смерть ранним весенним днем написана серьезней, умней, но с тем же заключительным нажимом – себе и «этим нынешним» в поучение: «Ласковой розовой ранью, / ради здорового духа, / тяжкую пыльную раму / выставила старуха… / Глаза-то… поголубели! / Радешенька бабка солнцу.

/ Внучонка – из колыбели – / и поднесла к оконцу… / Занавесь лихо вздулась, / стронулась дверь глухо. / Ахнула, пошатнулась… / И померла старуха.

Крепче прижала внука

И донесла до кроватки;

Без стука

Рухнула на лопатки».

Михаил Шелехов дает «старушечью», старческую тему общим и беглым планом, не смущаясь умильностью тона: «Я люблю вас, старушки-болтушки! / Добродушная стража подъезда… – восклицает он.

 – Безнадзорная память народа, / милый эпос, досужие слухи. / В Красной книге любви и природы / я нашел бы вам место, старухи!»

А вот план крупный, ближний – ближе не бывает:

Спрятана кровать, на которой дед умирал, только на этом месте

До сих пор чуточку холоднее и поэтому слегка тревожно:

Бесконечные лекарства, ночные вызовы «скорой», неосознанные жесты

Сухих рук, перебирающих простыню, как клавиши, осторожно.

Или перед тем, как умереть, надо терпеливо разучивать гаммы,

Агонизировать часами под наблюденьем участкового терапевта,

Усталого, безучастного? А потом я открою двойные рамы,

Опрокинув кастрюльку. Что-то внутри сорвалось, или просто допето.

Иногда наткнусь случайно на пожелтевший листок рецепта

На ломкой хлипкой бумаге самого последнего сорта.

Ни слова не разобрать. Буквы латинские стянуты цепко.

Или дед нам письма оттуда пишет рукою своей нетвердой?

    (Николай Кононов)

Так и у Сергея Надеева – портрет пустеющей памяти, жизни, сходящей на нет, старости, оставляющей после себя пачку ненужных бумажек:

Прислушайся: иглою патефона

свистит октябрь по склону небосклона:

пружина, диск, короткие щелчки…

Безлюден двор. Лишь на сырой скамейке

сидит старик в собачьей душегрейке

и теребит железные очки.