Последние из Валуа

Я слушаю.

Паоло передал ей, практически слово в слово, весь разговор госпожи Елизаветы с Рудольфом де Солерном. Он не опустил ни единой детали. Ни единой! У этого паренька была феноменальная память!

Когда он закончил, упомянув, что главный оруженосец поцеловал руку молодой королевы, Екатерина вздрогнула и резким голосом спросила:

– А что сказала, что сделала в ту минуту госпожа Елизавета? Ты же видел, слышал… Вспомни, вспомни хорошенько! Казалась ли она взволнованной?

– Очень взволнованной, ваше величество! «Рудольф!», воскликнула она…

– А! Она воскликнула: «Рудольф!» Только «Рудольф»? А он долго целовал ее руку?

– Довольно долго.

– Затем?

– Затем она сказала: «Хорошо, господин мой главный оруженосец! Рез уж вы не желаете возвращаться в Германию, оставайтесь на нашей службе здесь, во Франции!»

– А потом?

– Это все, ваше величество; граф де Солерн удалился с самым веселым видом, а госпожа Елизавета, в сопровождении мадемуазелей де Солерн и де Бомон, прошла в свою молельню, позволив нам с братом пойти поиграть в сад.

Брат в саду, я… здесь.

– Прекрасно! Я очень, очень довольна тобой, Паоло! Продолжайте и дальше служить мне столь же ревностно… Ступай.

Паж поклонился и вышел, после чего старый лакей проводил его к потайной дверце.

Тяжелый вздох вырвался из груди королевы-матери.

– Он ее любит! – пробормотала она. – Он любит ее… и любим ею!.. И он еще храбрится! Сказал, что не опасается моей ненависти… Моей ненависти!

Едва Екатерина Медичи произнесла последние два слова, уголков губ ее коснулась горестная улыбка.

– Впрочем, ведь это вполне естественно!.. Она молода, прекрасна!.. А я… О, если бы кто знал, что я, не любившая никого… никого!.. до пятидесяти двух лет… Тут что-то явно не так! Должно быть, я нахожусь под влиянием какого-то колдовства. Тофана не верит в магию. Если бы я могла объяснить все Руджери, то он дал бы мне средство… Но я не осмелюсь!.. Чтобы Екатерина Медичи, в ее-то годы, призналась в том, что она… влюблена? Нет, этого допустить нельзя! Я не хочу быть посмешищем!.

. О, я должна затушить это ужасное пламя, охватившее все мое естество… Затушу же его кровью! Раз уж он не может быть моим, то и другой принадлежать не будет! Довольно колебаться! Погублю сначала его сестру… эту девочку, которая тоже презирает меня… Сначала его сестру, чтобы он страдал и плакал… Эй, Пациано!

Старый слуга – Пациано – явился.