Франсуа и Мальвази. II том

Граф пил одну за другой, а когда Ковалоччо отказывался, но пьянел он казалось меньше, и проявлялся хмель пока на настроении и языке и особенно рьяно пытался втолковывать ничего не возражающему собеседнику следующее:

– Ну я точно уверен, д’Обюссон жив-целехонек, ни одно перышко с него не слетело. Я ручаюсь. Потому что он такой человек.

– И я не сомневаюсь… в этом, – заплетающимся языком отвечал Ковалоччо.

– Завтра пойду к нему и свижусь.

– Завтра постараешься? Отлично!

– А что мне стоит? Мне ничего не стоит.

Меня хорошо все знают, да я и спрашивать-то никого не собираюсь. Что мне твой комендант? Он мне кто? Никто! Я сам такую же тюрьму имею. У нас под ногами в тюрьме, у меня два десятка сидит. И я любого из них могу выпустить. А Франсуа…/жест ладонью/ можешь быть уверен, я освобожу… Бог сделал большую ошибку, я ее исправлю.

Оратор отвлекся, так как в это время в дверях появился постовой.

– Сэр, мое время прошло, я отдежурил. Пора заступать Баскету.

– Ничего, постой еще, не переработаешься!

На шум вышел сам Баскет, из дверей соседней комнатки.

Уже не молодой, лет сорока, он представлял из себя обычную натуру полноватых слуг.

– Спасибо, сэр, я уж вполне отдохнул.

Сказав так, он вышел вместе с пришедшим жаловаться.

– Смотри-ка, по-нашему говорит, где-то я его видел, если мне память не изменяет.

– Так это ж Баскет. Баскет! Ты разве забыл он один из моих управляющих. Молодчина. С деньгами ко мне перебег.

– Как?! Взял деньги и сбежал на вашу сторону?!

И они долго смеялись по этому поводу.

– Значит на него во всем можно положиться, я так понимаю?

– Как на себя самого. Знаешь что, давай-ка еще по рюмочке проглотим, за Баскета. Чертовский малый.

– Давай, – оживленно согласился Капече Ковалоччо и на Марсалу, хотя вначале ее похаивал.

За столом они просидели допоздна, пока не наговорились вдосталь и не осушили множество бутылок, числом около пяти или шести валявшихся вразброс по столу и под столом.

Напилися здорово и когда алкоголь начал давать о себе знать, два собутыльника превратились сначала в двух чертей, а затем в два бревна. И эти два бревна впоследствии были растащены по диванам и уложены пришедшим Баскетом.

Наутро он же разбудил вставшего как ни в чем ни бывало графа д’Олона, прежде всего офицера, свеженьким отправившийся по служебным делам, в отличие от гостя, убитого пьяным сном, всегда кончающимся тяжелым вставанием.