Резиновая чума

Певец же, получив микрофон, забывал о своем недавнем недовольстве и самозабвенно хрипел популярное; если умел, то и пританцовывал популярное.

Петр Клутыч, которому до микрофона было еще долго ждать, желал поющим смерти.

Массовик отмахивал ритм и натужно улыбался. Но кроме него никто не веселился. Всем хотелось побыстрее исполнить песню.

– Сколько же идиотов, – заметил какой-то прохожий.

Его проводили слабым ропотом. Чей-то голос из очереди назидательно заметил:

– Без уда не вытянешь рыбку никуда.

Петр Клутыч, чтобы отвлечься, начал решать философский вопрос: приносит ли слепня ветром или уносит его? Потом огорченно припомнил, как сослуживцы отстригли его от коллективной фотографии и наорали.

Когда, наконец, подошла его очередь петь, Петр Клутыч осведомился:

– У вас нету песни «На пыльных тропинках далеких планет?»

– К сожалению, нет! – бодро крикнул массовик, веселясь из последних сил.

– А этой… «Мы, дети галактики»?

– И этой нет!

Петра Клутыча почему-то тянуло на космический репертуар.

Но ничего из песен, которые ему срочно захотелось исполнить, не нашлось. Не было даже «Земли в иллюминаторе».

Поэтому Петру Клутычу пришлось довольствоваться современностью.

Он тяжело заплясал и принялся кричать в микрофон:

– Я буду вместо! вместо! вместо неё!…. Твоя невеста! Честно! Честное ё!….

Лицо его нисколько не оживилось. Угрюмая очередь изнемогала от нетерпения. Ей тоже хотелось спеть про невесту, а Петр Клутыч занимал время и место.

Машины летели, люди шли; никто не обращал внимания на старания Петра Клутыча.

– Твоя невеста! Честно! Честное ё!….

Глава 4

Могло показаться, что помещение для допроса предателей человечества, пятой колонны, совершенно не отличается от следственного изолятора для звездоплавателей.

После внимательного осмотра впечатление сохранялось.

И все же здесь было гадостнее.

Совсем необязательные царапины на лабораторном столе. Слабый запах табака, гуталина и ружейной смазки.

Эхо проклятий на родном языке, впечатавшееся в стерильные стены. Слабое, но отчетливое жужжание продолговатых ламп.

Балансиров распорядился выключить освещение, чтобы вместе с Медовиком погрузиться во тьму. Помещение за стеклом, как и на первом допросе, заливал ослепительный свет. Медор Медовик сидел, положа руку на пухлую папку; надковыривал картон, пробирался внутрь, трещал листами.

– Давайте сюда этого декабриста, – сказал он нетерпеливо.